— О, довольно. Прошу тебя, пощади! Больно, страшно больно! Ты должен быть доволен собою; ты заставил меня сильно страдать, в одно мгновение превратил счастливого человека в несчастного, отнял у меня способность мысли и действия, оставив на земле только один ходящий труп, бедного идиота! Ты убил мою душу!
Рингильда опрометью бросилась бежать из усыпальницы, не взглянув даже в лицо того, который еще так недавно был ее идеалом.
Поспешно миновав ограду кладбища, она остановилась, чтобы перевести дух и отереть холодный вот, выступивший у нее на лбу, еще раз взглянула на это кладбище, где она схоронила свое счастье. Ей еще не верилось, что оно разрушилось так скоро. Она еще раз остановилась, взглянув издали на этот сад, на этот замок, к которому она приближалась с таким сильным сердцебиением и в стенах которого она ожидала жизни или смерти. Природа замолкла, на всем царила тишина. Рингильда стояла, как будто ожидая чего-то; никто не заботился больше о ней; никому не было дела до того, что она так сильно страдала. Она устыдилась своего неугасшего луча надежды и поспешно стала удаляться из этого места, где она схоронила все свои мечты.
Она шла без оглядки, шатаясь и едва переводя дух, прислушиваясь в собственным шагам и не понимая даже, куда она идет. Она шла долго, без устали несколько верст, наконец, пришла в большому озеру, окаймленному густым лесом, изнеможенная, неспособная что-либо мыслить, и села здесь на камень. Она с ночи ничего не ела, но ей и есть не хотелось; ей приходили в голову мысли о смерти, как о желанной гостье и избавительнице от страданий.
Июнь месяц стоял в своем исходе. Рингильде вспомнилось, что год тому назад dominus Эйлард в это время уехал из деревни Борнговед, исцеленный от своих ран ее стараниями, вспомнила их горячее прощание, слезы, обещания, разлуку и, наконец, зловещий сон.
«Вот что он мне сулил, — думала молодая девушка. — Боже мой! воскликнула она в отчаянии, я не могу больше жить, я не хочу жить».
Она упала на колени, ломая себе руки и засмеялась отчаянным смехом.
«Мой милый, дорогой Альберт, изменник своего благодетеля? может ли это быть? Нет, это неправда, — Рингильда залилась слезами. — Хрисанф, ты никогда в нас не сомневался! Прощай, Хрисанф, мой второй отец, ты больше не увидишь меня! Мне не вернуться в Борнговед. Я не хочу, чтобы кто-либо знал, что произошло между мною и им. Останусь здесь, ожидая смерти». С этими словами она опустилась на колени и горько заплакала.
Какой-то нищий проходил с котомкой, наполненной корками хлеба; он бросил ей ломоть хлеба, думая, что она умирает от голода. Она поблагодарила бедняка за его милостыню.
С жгучею болью в сердце продолжала она сидеть на берегу озера, вглядываясь в группу деревьев всех оттенков, окаймляющих это красивое озеро. О ночлеге она не заботилась. Мать сыра-земля, к которой она теперь стремилась, приютит ее на своей поверхности. Ведь спала же она на мягком мху, когда звезда на горизонте показывала ей путь в Эстляндию? Рингильда, как статуя, сидела на берегу озера и считала себя совсем одинокой. Хотя у нее явилось отвращение к жизни, но о самоубийстве она не могла думать, ибо отец Хрисанф, верующий монах, был ее руководителем и вселил в нее свою веру.
Она будто умерла для всего, что ее окружало и только сознавала одно, что сердце у нее очень болит и что, когда целый день она ходит без устали с одного места на другое, ее душевная боль притупляется. Иногда она садилась в лесу на камень и слушала пение птиц. Ей было там привольнее; никто не смотрел на нее с сожалением, не видел ее горя, и это ее успокаивало.
Крестьяне, жалея ее, подавали ей иногда кружку молока; дети давали ей ягод, когда она попадалась им навстречу. Никто не причинял ей вреда. «Не троньте ее, говорили крестьяне; она не здешняя, должно быть, благородного звания; за ней сюда придут, и вы ответите за нее». Один крестьянин приютил ее у себя, надеясь, что какой-нибудь богатый вельможа придет за ней и даст ему денег за то, что он ее кормил. «Скоро я буду спать сном вечным, непробудным, — говорила про себя Рингильда, — зароют меня в землю и поставят деревянный крест. Пройдет прохожий и спросит: кто здесь лежит? Надписи мне не поставят; некому ее ставить; никто меня больше не помнит, и даже Хрисанф, который так любил меня, теперь забыл».
Деревня, в которой находилась теперь Рингильда, отстояла в недалеком расстоянии от замка. Этого Рингильда не знала; страшно было вспомнить ей об этом замке, из которого она вышла с истерзанным сердцем.
Она не подозревала, что ее душевное состояние может когда-либо измениться, и не знала, что в этом замке теперь происходит.