Он приехал инкогнито. Без предупреждения. Без звонка. Просто однажды утром возник на проходной цирка.
Устав от четырнадцатичасовой репетиции, мы с Ионисом сладко спали.
Переутомление давало себя знать: я бездарно проворочался полночи, а если и забывался на несколько минут, грезились какие-то кошмары. Было то жарко, то душно. Я крутился, толкал развалившегося у меня в ногах Султана. Иногда нечаянно лягал львенка, причиняя ему боль. Султан скалился, шипел и, силясь отодвинуть беспокойного соседа, упирался в меня могучими лапами. Тогда, в свою очередь, «шипел» на него я.
Брезжил рассвет. Серая пелена застилала окно. За стеклом едва угадывались знакомые контуры дерева. Стараясь уснуть, я закрывал глаза, потом опять открывал. В комнате висела все та же серая муть. «Скорей бы утро, — тоскливо думал я, — и репетировать…» Устав ворочаться, я наконец незаметно для себя уснул. Разбудил меня стук в дверь.
— Вальтер, вставай, к тебе из Москвы сам Афанасьев, — с видом заговорщика прошептал дежурный. — Велел не говорить тебе о своем визите. Ходит по цирку с каким-то длинным белобрысым и все записывает. Спрашивал, когда ты встаешь. А еще сказал, что он в пять утра уже репетировал, а ты, мол, лежебока-барин, до семи дрыхнешь. Это он про тебя, Вальтер, сказал! — хихикнул дежурный. — Нашел тоже, кого лежебокой обозвать!
Я быстро поднялся. Резкая боль, словно ножом, полоснула вдоль живота. Сон как рукой сняло. Мелькнула мысль: «Когда ложусь спать, мне желают спокойной ночи. Так почему же, черт возьми, когда встаю, никто не пожелает спокойного дня?!»
Рука привычно потянулась к народному снадобью, которое мне было предписано принимать натощак. Потянулась и замерла: спирт с медом, нутряным салом и алоэ! Какой, к чертям собачьим, спирт?! Мне только сомнительных запахов не хватало! Еще раз хорошенько выругавшись, я выпил соды — от нее боли тоже иногда утихают.
Цирк представлял собой хитроумный лабиринт. Со всех сторон манеж окружали клетки, примыкающие к центральной, в которой проводились репетиции. Тут были и сборные клетки; круглосуточно сидя в которых животные привыкали к соседству собратьев. Артистический выход, по-цирковому «форганг», разделялся решетками на две неравные части: Большая служила вольером, меньшая — тоннелем. Обе решетчатыми дверцами присоединялись к клеткам. А те образовывали своеобразный поезд, последний вагон которого, в свою очередь, присоединялся к вольеру, расположенному на конюшне. Таким образом, весь партер цирка был как бы опутан лесами металлических секций, подчиненных одной цели — создать систему коридоров, по которым хищники проходят на арену, место ежедневных поединков с человеком и упорных многочасовых тренировок.
Привычно пробираясь сквозь металлические джунгли, я поймал себя на мысли, что впервые чувствую себя здесь неуютно. В мои владения вошла лиса с жалом гадюки. Мне вновь предстоял поединок, но уже не с животными, а с более коварными существами — людьми. Внутренний протест я переборол в себе легко и быстро. Обуздав наконец раздражение, я призвал на помощь терпение и разум.
Противника необходимо обхитрить. От этой мысли сразу стало весело. Сердце азартно застучало: мы еще посмотрим, кто кого! Я вошел к Ионису и растолкал его:
— Вставай, лежебока, у нас гости!
Служащий открыл глаза и спросонья выпалил невпопад:
— Какой?
— Какой, какой? — передразнил его я. — Афанасьев, вот какой.
Ионис подскочил:
— Зачем Афанасьев? Гони его в шею!
— Нельзя гнать, — терпеливо ответил я, — он начальство, инспектор главка.
— Делать что надо? — Ионис торопливо поднимался и доставал из-под матраца брюки, на которых спал, чтобы разгладить.
— Будем изображать, что страшно рады его приезду! А для начала разыграем поздний подъем. Понял? Гостям так хочется.
Ионис от изумления аж сел обратно на кровать. Часто заморгав, он недоверчиво переспросил:
— Рады?!
Мой служащий совершенно не умел врать, поскольку приехал из деревни и не был еще вполне цивилизованным человеком. Не теряя времени на объяснения, я подмигнул ему, совершенно обалдевшему, хлопнул по плечу и, широко распахнув дверь, сказал:
— Пошли радоваться!
Нас могли уже слышать, поэтому я сделал Ионису предостерегающий знак, чтобы не вздумал задавать лишних вопросов, и затянул бодрую песенку. На манеже было темно. На фоне единственной лампочки, тускло горевшей где-то на периферии просторного зала, едва угадывались силуэты хищников, оставленных на ночь в центральной клетке. Глаза зверей горели, словно светлячки. Багира, ночевавшая в тоннеле, прижала уши, замерла в охотничьей стойке. Напряженные позы животных указывали на то, что их страшно интересует что-то происходящее в вольере.