Темные силуэты вдруг стали приближаться. Теперь я легко различал фигуру Афанасьева. Мое лихачество явно взволновало старика. Он купился!
Продолжая «не замечать» гостей, я шел на льва.
Наконец нервы Афанасьева не выдержали, он воскликнул:
— Осторожно! Лев гуляет!
Словно бы не поняв, что слышу голос постороннего человека, я пожал плечами и, чтобы скрыть улыбку, отвернулся. Затем вновь пошел на льва, ругая его громче прежнего. Не на шутку перепугавшись, старик опять закричал сорвавшимся голосом:
— Лев гуляет! Вальтер, что ты делаешь?! Остановись!
Прижав уши, Цезарь покосился на кричащего незнакомца и еще крепче вцепился в тряпку, изредка выдыхая громкие звуки.
В темноте члены комиссии не видели занавеса, большую часть которого лев прикрывал своим телом. Рыча на стерегущих добычу тигров, Цезарь заводил себя, взвинчивал. Громкость львиного голоса все усиливалась, но я-то хорошо понимал, что Цезарь рад мне. Продолжая изображать, что ничего вокруг не вижу и не слышу, я подошел ко льву, схватился за конец тряпки и стал тянуть ее к себе. Меня такая игра забавляла. Я часто играл так с хищниками, особенно когда они были молодыми. Но сзади украдкой приближались два тигра.
Афанасьев снова закричал:
— Что ты делаешь, пацан?! Осторожно!
Не замечать его дольше становилось невозможно. И как только тигры подошли достаточно близко, я выстрелил из револьвера. Ампир и Парис остановились, а я, вдруг «увидев» Афанасьева, инсценировал радость, даже восторг. Я стоял, держа в одной руке прутик, а в другой тряпку, которую дергал лев, и очень удивлялся внезапному появлению здесь Афанасьева и незнакомого блондина.
Чтобы выйти из клетки и поприветствовать гостей, мне надо было или пройти вперед, перешагнув через льва (но это было бы слишком!), или вернуться назад, минуя перепуганных тигров. Мелькнула мысль: «попробую защититься львом», и в это время Ионис крикнул:
— Вальтер, сзади!
Я повернул голову и на фоне света, падавшего с конюшни, увидел присевшего для прыжка тигра. Мгновенно рассчитав траекторию прыжка и продолжая делать вид, что радуюсь прибытию гостей, я, не успев испугаться собственной смелости, неожиданно пошел прямо к ним, перешагнув через лежащего льва. Цезарь не шелохнулся. В этот момент тигр прыгнул. Он опоздал лишь на долю секунды. Расчет мой оказался верен: я был уже за львом. Налетев на Цезаря, тигр получил великолепную затрещину. От неожиданности он перевернулся на спину и, шипя, стал отбиваться всеми четырьмя лапами. Лев стоял над ним в грозной позе победителя. Второй тигр немедленно ретировался.
Повернув голову, я как бы между прочим бросил:
— Куш, ребята! — И пошел к стоящим в оцепенении гостям.
— С приездом вас! Как я рад, как рад!
И, схватив руку Афанасьева, я стал трясти ее так, что старик сморщился от боли. Смешливый Ионис аж присел.
— Ну, ты даешь! — фыркнул он.
— Ионис, Ионис! Иди же сюда, посмотри, кто приехал! — заорал я. — Борис Эдуардович, какими судьбами? Пойдемте к нам! Вот радость какая! Как я вас жду! Познакомьте нас с вашим коллегой. Теперь вы всё увидите и поймете, как мы здесь мучаемся.
Длинный, весьма несимпатичный молодой человек производил неприятное впечатление. Видно было, что столь бурная радость молодого дрессировщика при виде влиятельного врага в его расчеты не входила. Поборов растерянность, блондин протянул мне руку и представился Виктором Викторовичем. Я же догадался, что сопровождать Афанасьева главк отрядил новоиспеченную «шишку» — пусть-де поучится, а заодно и последит и за начинающим, и за маститым дрессировщиками.
Я же, увлекая гостей за собой, стремительно шагал вдоль барьера и, постоянно оборачиваясь, задавал десятки вопросов. Не дожидаясь ответа, задавал новые. И тараторил, и тараторил. Афанасьев был счастлив. Он смущенно улыбался и иногда бросал горделивый взгляд на своего спутника: видишь, мол, как меня встречают! Я Афанасьев! Обращаясь ко мне, он покровительственно произнес:
— Мы уж тут насмотрелись, как ты обращаешься с хищниками. Кстати, неужели лев действительно не гуляет? Я что, впервые в жизни ошибся?
— Конечно не гуляет! Да если бы и гулял, какое это имеет значение! — слукавил я, торжествуя в душе.
Наконец мы добрались до конюшни, где было довольно светло.
— Пойдем к тебе, — обнимая меня за плечи, предложил Афанасьев. — Надо раздеться.
— Конечно, конечно, Борис Эдуардович, — заюлил я, указывая на крутую старую лестницу. — Сюда, пожалуйста, наверх! Я тут и живу, прямо в гардеробной.
— И правильно делаешь, — одобрил он. — Живя в цирке, работать с животными гораздо удобнее.