— Что ж, неплохо. Если мы пойдем от вокзала, то они, скорее всего, будут ждать, чтобы сцапать нас на Потсдамер-Платц.
— Ночью ты этого не говорил.
— Ночью я не знал, что ты раскопаешь здесь какие-то аварийные выходы. Ладно, пойдем.
И мы пошли по платформе. Рука Пэтти коснулась моей, я ее взял, и мы весело, почти как на прогулке, зашагали. Когда мы дошли до конца перрона, Пэтти сказала:
— Apres vous.[22]
— Если ты всегда на голодный желудок такая игривая, — отозвался я, — то кормить тебя — большой грех.
Пэтти спустилась вслед за мной. Мы брели по видавшим виды шпалам и скрученным рельсам. По обеим сторонам прямо к свинцово-серому небу уходили ввысь две каменные стены. Рельсы резко сворачивали налево. На расстоянии в четверть мили от поворота стены кончались, и, пустое и неприглядное в своей заброшенности, под низкими тучами раскинулось пространство, которое раньше было сортировочной горкой. Но мы до нее не дошли.
— Взгляни-ка, — позвала Пэтти.
Слева от нас в стенке рельсового пути располагалась неглубокая ниша, в которой были установлены электрическая розетка и ржавый проволочный колпак для лампочки. Ниша была слишком узкой, чтобы в нее можно было протиснуться вдвоем.
— Может, попробуем пройти через сортировку? — предположила Пэтти.
— Место уж очень открытое. Слишком много шансов на то, что нас заметят, а укрыться там негде. Ну, вперед?
Пэтти кивнула и крепко ухватилась сзади за мой брючный ремень. Мы вошли в нишу, а потом в располагавшийся за ней тоннель. В свете, лившемся со стороны путей, можно было кое-что разглядеть. Обломков на полу почти не было. Стены и потолок были выложены гладко отесанным камнем и расписаны примитивными рисунками углем, вроде тех, что украшают стены общественных уборных. Несомненным шедевром было изображение совокуплявшейся парочки в форме свастики. Вероятно, этот тоннель служил бомбоубежищем во время войны, когда «европейская цитадель» уже уменьшалась в своих рушившихся стенах, в конце концов сократившись до размеров «берлинской цитадели». Мы, наверное, были здесь первыми с тех пор, как закончилась война. Поэтому казалось, что война была давным-давно, а я почувствовал себя совсем древним, потому что в ней участвовал.
— Становится темно, — прошептала Пэтти.
Действительно, свет позади нас ослабевал, и я ощутил, что пальцы Пэтти на моем ремне сжались сильнее. Когда свет пропал совсем, стало невозможно определить, шел ли высеченный в скале тоннель прямо, спускался вниз или поднимался вверх. Я попытался это сделать по нагрузке на мышцы ног и усилию, прилагавшемуся мной для того, чтобы не сбиться на бег, однако сомневался, смогу ли определить прямой или обратный уклон, если он не превышал двух-трех градусов. Мы с равным успехом могли сейчас углубляться в недра под Берлином или подниматься прямиком в кабинет шефа восточногерманской полиции. Прошло значительно больше времени, чем вам хотелось бы пробыть под землей без малейшего представления о том, где же вы все-таки находитесь, прежде чем я заметил впереди слабый отсвет. Мгновением позже его увидела и Пэтти.
— Ой, Чет, смотри! — воскликнула она.
— Успокойся, — прошептал я. — Мы можем сейчас быть и в Восточном Берлине, и в Западном, и вообще, где угодно.
Свет усиливался. Мы двинулись быстрее, и перешли на бег. У психоаналитиков это называется градиентом цели. И, наконец, мы увидели дневной свет.
* * *Это было похоже на котлован. Команда плотных женщин в рабочих халатах и косынках рыли землю с таким видом, будто и родились, и сосали материнскую грудь с лопатами в руках. Рядом, разинув зубастый ковш, стоял экскаватор, но его кабина была пуста. Где-то неподалеку, поднимая кирпичную пыль, ухала и лязгала невидимая мощная машина. В стене котлована имелось узкое отверстие, в котором сейчас и находились мы с Пэтти.
Женщина в халате, с закатанными рукавами, и коричневым, словно вырезанным из крепкого орехового дерева, лицом посмотрела на нас в упор и смахнула с бровей пот голой по локоть рукой. Я выбрался на дневной свет. Он был серым, но мне показался ослепительно ярким. Взяв Пэтти за руку, я двинулся прямо на пялившуюся на нас женщину. Сборище женщин с лопатами могло означать только Восточный Берлин, но эта толпа вовсе не означала чертову уйму интеллекта. Я улыбнулся женщине. Пэтти тоже изобразила вымученную улыбку. Та смотрела на нас с неприкрытой враждебностью и явно что-то обдумывала.
Одна за другой женщины прекращали копать и оборачивались в нашу сторону. Мы приблизились и прошли сквозь них. Женщины образовали позади нас сомкнутую шеренгу, держа лопаты, словно оружие. Мы поднялись по настилу к тротуару. Ограждения не было. Редкие прохожие с любопытством оглядывались то на нас, то на женщин. Одна из них что-то крикнула, и они полезли вверх по деревянному настилу.