Без опаски уходили захватчики, уводили великий полон, который даже превышал число крымских менов, еще прежде тысячи несчастных были отправлены в степь к промежуточным татарским стоянкам. Отпустил Мухаммед-Гирей и брата. Он еле уполз, обремененный полоном и награбленным. У Сагиб-Гирея не было перевалочных стоянок с караванами для добычи, потому как готовил он казанское войско к походу спешно, собрать караваны для добычи не успел. Увозили казанцы награбленное на русских повозках, за которыми брели связанные русскими же веревками те несчастные, кто не смог укрыться от налетчиков в лесных чащобах и кому теперь всю жизнь тянуть рабскую лямку и упокоить душу свою не среди христиан-братьев, а у басурман-нехристей. Пленники проклинали себя за нерасторопность и благодушие, костили воевод царевых, так опростоволосившихся, не заступивших пути ворогам. Подать собирать — любо-дорого, а рать блюсти — тут нерадивцев хоть отбавляй.
И верно судили пахари да ремесленники: по нерадивости и верхоглядству воевод, да и из-за ошибок самого государя уходили ханы-братья по своим улусам, весьма довольные содеянным. Столь же благодарны были Аллаху эмиры, беки, мурзы, огланы и даже простые воины.
Только Евстафий Дашкович не разделял общей радости: основная часть его казаков простояла в осаде Одоева, Белёва, Воротынска и не смогла основательно поживиться. Пустяшным окажется куш каждого казака после раздела. Стоило ли ради этого идти в поход против своих же единоверцев?! Конечно же, нет. Думал атаман казачий, как бы поправить положение, и видел единственный выход — разграбить Рязань. С ханом разговор повел не напрямую, в обход:
— Повели, светлый хан, снять осаду с городов верхо-окских. Пусть мои казаки тоже к Рязани коней направят.
Мухаммед-Гирей сразу раскусил хитрость атамана, ухмыльнувшись, согласился:
— Посылай гонцов. — И добавил: — Когда мы уведем свои тумены в улус наш, останешься с казаками в Рязани. На несколько дней.
Воспрял духом Дашкович, тут же гонцов отрядил, повелев им поспешать.
— И чтоб не волокитили бы, а прытко ко мне шли. Рязань нам хан крымский на несколько дней подарил. Уразумели?
— Еще бы.
— Ну, тогда — с Богом.
«Теперь будет с чем на острова за порогами возвращаться. Рязань — богатый город. Храмов одних не счесть. Иконостасы одни чего стоят! — размышлял Даш-кович, вернувшийся на свое место в ханской свите. — Понимает хан, что за так казаки ему служить не станут».
Увы, радость та оказалась преждевременной. Рязань не отворила ворот.
Мухаммед-Гирей в гневе: князь Василий признал себя данником, а улусник его не подчиняется!
— Мы сотрем с лица земли непокорных! — зло шипел хан крымский. — Возьмем город!
— Позволь, светлый хан, дать совет,— осмелился вставить слово Дашкович. — Воевода рязанский не верит, что князь Василий дал тебе, хан, шертную грамоту, признав себя твоим данником. Пошли на переговоры с воеводой своих вельмож, пусть покажут ему грамоту Васильеву.
— Разумны твои слова. Так и поступим мы.
Он повелел готовить посольство для переговоров, а вратникам немедля сообщить, чтобы передали воеводе и знатным людям города, что будет прочитана им шертная грамота князя Василия. Пусть поспешат с ответом, не гневят своего повелителя, коим является для них хан крымский.
Известие это удивило воеводу Хабара-Симского, ближних советников его и приглашенных на совет по такому случаю купцов и ремесленников. Мнения, как часто это бывает в момент опасности, разделились круто. Причем большинство стояло за то, что, если про грамоту цареву басурмане не придумали коварства ради, придется открыть ворота и впустить нечестивых захватчиков, встретив их хлебом-солью.
Спору положил конец Иван Хабар.
— Кто готов лизать сапоги татарские, вольно им покинуть город, а я ворот не отворю. Как не открыл в свое время родитель мой, Василий Образец, ворот Нижнего Новгорода и спас тем самым Нижний от разорения!
— Иль ты супротив царевой воли хочешь идти?! — с явным недовольством наступали сторонники покорности. — Если сам государь признал себя данником, то мыто чего? На кого замахиваемся?!
— Бог рассудит нас. Опалу государя моего, если не по его воле что свершу, приму с покорностью. Только полагаю, поступаю я разумно. И еще… На первую встречу я не пойду. Вы вот так, всем миром, ступайте. Послушайте, что басурманы скажут, ответа никакого не давая.
Скажите: сообщим, дескать, воеводе, за ним последнее слово. Вот и получится, за все я один в ответе останусь. На том и порешим. Сообщите ханским посланникам, что готовы-де на переговоры.
Евстафий Дашкович, как только хан Мухаммед-Гирей получил согласие города на переговоры, вновь к нему со своим советом:
— Повели полусотне казаков сопровождать твое, светлый хан, посольство. Своих воинов еще добавь. Только ворота откроются, мы вратников побьем и — пусть мои казаки мчатся в город. Они в седлах станут ожидать сигнала.
— Пусть будет так, — подумав немного, ответил Мухаммед-Гирей. — Только непокорного воеводу не тронь. Живого нам его доставишь. Не хотел миром, на аркане притащат. Мы с ним сами поговорим.
Злорадная усмешка долго не сползала с лица хана. Он уже придумал казнь, какую свершит над высокомерным.
Увы, и этот план атамана Дашковича не удался. Представители города, выполняя наказ воеводы, не согласились открывать ворот, пока все ратники, сопровождавшие ханское посольство, не удалятся на полверсты от стены. А если ханские послы опасаются входить в город без охраны, горожане сами готовы выйти к ним. Тоже без охраны и без оружия.
Как ни метал громы и молнии Мухаммед-Гирей, как ни досадовал Дашкович, им ничего не оставалось делать, как принять условия упрямцев.
Переговоры, как и следовало ожидать, окончились ничем. Высокомерно один из мурз прочитал цареву грамоту и потребовал, чтобы немедленно отворили бы ворота, не гневили властелина своего, светлого хана Мухам-мед-Гирея; посланники рязанские покорно, как могло показаться, выслушали мурзу, иные из них даже кивали в знак согласия, но ответили так, как повелел воевода.
— Мы люди подневольные. Как Иван Хабар скажет, так и поступим. Хотите здесь ждите его слова, хотите в иное какое время вновь впустим сюда.
Наседал мурза, серчая и горячась, требуя немедленного исполнения ханской воли, только горожане с наигранной покорностью твердили одно и то же:
— Мы люди подневольные. Под царем ходим, а воевода — око его здесь…
Взбешенный мурза пригрозил немедля пойти на приступ, но и этим не сломил покорное упрямство и в конце концов прошипел злобно:
— Зовите своего Хабара! Мы будем здесь ждать его!
Не вдруг появился окольничий120 на площади у главных ворот, где шли переговоры, долго испытывал терпение ханских послов, и не каприза ради, а чтоб они в злобе своей совсем потеряли разум.
Появился в парадных доспехах, но без оружия. Сопровождала его целая дюжина ратников.
— Это — бесчестно! — воскликнул мурза. — Мы не взяли своих воинов, отчего ты с охраной?!
Хабар-Симский махнул рукой ратникам, и те, моментально повернув коней, покинули площадь.
— Угодить гостю, хотя и незваному, для хозяина честь и радость. — И почти без паузы, опережая мурзу, заговорил о главном: — Мне поведали, будто шертная грамота царя нашего Василия Ивановича у тебя, почтенный мурза. Иль это такая безделица, что любому мурзе
можно ее с собой таскать?
— Вот она! — воскликнул гневно мурза и помахал свитком. — На ней печать вашего князя!
— Эдак, издали показавши, все что угодно можно выдать за грамоту. Можно гляну?
— Покажи! — приказал мурза толмачу, передавая ему грамоту. — Пусть сомневающийся убедится.
Хабар-Симский доволен, что довел до белого каления посла ханского. Взял цареву грамоту и растерялся. И в самом деле — шертная. Неужто все возвращается ко временам Батыевым? Выходит, волен хан и казнить, и миловать. Но он-то не помилует.
«Лучше в бою погибнуть. Чем в бесчестии!» — решил все же он и сказал, будто сомневаясь: