– Кошмар. Зачем я только вообще об этом спросил? Что мне теперь делать?
– Перестань называть меня Ариэлью.
Я смеюсь.
– Ну уж нет. Даже, если я перестану, остальные, то нет, – я трогаюсь с места. – Но тебе так подходит это прозвище. Даже не смотря на всю историю Русалочки.
– Веня, – устало произносит Олеся.
– Не могу, – по-доброму усмехаюсь. – Не могу, Лесь, перестать тебя так называть. Хоть прибей. Не могу. Давай сделаем так: пусть все плохое останется с Русалочкой, а все самое милое с Ариэль.
– Самое милое это что?
– Красота, очарование, желание любви, свободы и красные волосы.
– Рыжие, – ненадолго хмурит переносицу.
– Хорошо, хорошо, рыж…рыже-красные волосы.
– Веня!
Я от души смеюсь, и Олеся, подавшись моему порыву, невольно улыбаеться в ответ.
– Я как понимаю спорить бесполезно?
– Бесполезно, – киваю и паркуюсь на полупустой парковке ледового.
– Ладно, – сдается она и расстегивает ремень безопасности, но не спешит выйти из машины, и это меня радует. – Зачем, вообще, нужны эти прозвища?
– Для создания эмоциональных связей.
Олеся смотрит на меня удивленным взглядом.
– Не смотри на меня так, – мои губы ползут вверх. – Уже доказано, что прозвища обладают способностью сглаживать формальности общения, придавая ему легкости и непринужденности. А еще они создают ощущение принадлежности к определенной группе, укрепляют дружбу и уют внутри коллектива.
– А как обидные прозвища могут создавать уют и придавать общению легкости? – она смотрит на меня с вызовом.
– Ты не путай прозвища и клички. Между ними есть разница. Как по мне, – пожимаю плечами и отстегиваю ремень.
– А какое у тебя прозвище? Давай угадаю - Веник?
– Кто-то много смотрел «Папиных дочек»? – по сдерживаемой улыбке понимаю, что попал в точку. – У меня все просто. Мороз.
– Мороз, мороз не морозь меня? – теперь Олеся во всю улыбается.
– Именно, – улыбаюсь в ответ, – не морозь меня, моего коня.
Олеська облегченно выдыхает и смотрит на меня голубыми глазами, в которых искриться маленький огонек.
– Забавный ты, все же, Веня. Не могу долго на тебя обижаться.
– А обижаться и не нужно. Нужно любить.
– А еще холить и лелеить.
– Обязательно. И желательно несколько раз на дню.
Мы смеемся.
Мне нравиться атмосфера, которую мы создаем. Она такая простая, легкая и ненавязчивая. Все усложняет моя же собственная симпатия к этой девушке. Вот не умею я дружить с девушками. Да, и не верю я в такую дружбу.
Объясните мне, как можно дружить с человеком, когда ее смех, ее взгляд, даже легкое прикосновения ко мне - отдается в клетках моего тела? Вот, как?
– Идем? – возвращает меня из мыслей негромкий голос Олеси.
– Конечно.
Выхожу из машины и иду к багажнику за своей сумкой.
– Вот мне интересно, – она подходит ко мне, – ты габариты на такой громадине чувствуешь?
– Это разве громадина? – усмехаюсь. – Обычный джип. Ты еще семиместные машины не видела, вот это точно громадины. По сравнению с ними мой автомобиль - малютка.
Олеся молча кивает, держа в руках сумку с ноутбуком.
– А ты сдавала на права? – интересуюсь. С каждым днем все больше и больше хочется о ней узнавать что-то новое.
– Да. Сдала со второго раза.
– А чего не ездишь?
Кладу сумку на асфальт и отворачиваюсь за клюшкой. Да только она не хочет выходить. Приходится немного залезть в багажник и отодвинуть крепление, за которое она зацепилась.
За всей этой возней, не сразу понимаю, что ответа не последовало. Я выпрямляюсь и вопросительно смотрю на девушку, которая теребит лямки на сумки.
– Что такое?
– В общем, то вроде ничего, – она пожимает плечами. – Грустно стало, что из-за стереотипов моего бывшего, который считал, что девушка за рулем хуже обезьяны с гранатой, забросила свою мечту о первой машине.
– Серьезно?
– Да, – она кивает.