– Дядь Сань, расскажи о службе в Афгане, а? – пьяно попросил Лешка, но Сан Саныч сердито зыркнул в его сторону и отрицательно покачал головой.
– Не хочешь? – не унимался Юдин, обиженно повесив голову.
– Не хочу! – жестко отрезал Сан Саныч.
Лешка, уткнувшись лицом в руки, долгое время молчал, потом поднял взгляд и снова обратился к соседу:
– Вот вы, дядь Сань, человек много видевший. – Теперь Лешку потянуло на разговор за жизнь. – Скажите, ну почему мы вот так живем?
– Как вот так? – словно бы не поняв, переспросил Сан Саныч.
– Да вот так! – Алексей широко развел руками, словно охватывая окружающее пространство. – Хреново! От меня жена ушла, знаешь? – будучи в подпитии, он зачастую переходил на «ты».
– Знаю! – так же пьяно мотнул головой его собеседник.
– А почему – знаешь? – И, не дожидаясь ответа: – А потому что жить невозможно! Ты был в нашей общаге? Не был? Так я тебе скажу: комната два с половиной на четыре, шкаф, кровать – и все. Понимаешь, дядь Сань, шкаф – и все, ничего больше! Туалет – три толчка на этаж, умывальник общий – три раковины, одна не работает. Душ… душ на первом этаже – три кабинки на всех. Дядь Сань, ты представляешь?
– Представляю. – Казалось, Сан Саныч нимало не удивился.
– И это «офицерское общежитие»! – Алексей мотнул головой. – Да что мы, вот вы сражались за Родину! В чужой стране! Ранены!
– Когда это было, – вяло отмахнулся Сан Саныч.
– А как живете? – Лешка словно бы и не заметил жеста своего собеседника. – Вот скажите, пенсии, чтобы жить, хватит? – Снова Алексей не стал дожидаться ответа, он его знал. – Не хватит! Пока заплатите за квартиру, пока туда-сюда, лекарства и прочее; а на еду? На хлеб, наверное, и то не хватит.
– Не хватит, – согласился успевший вставить слово Сан Саныч.
– А кто виноват? – И вновь данный самому себе ответ: – Власть, те, кто наверху! Сволочи! Поубивал бы всех, – выдохнул Лешка и замолчал. Его красноречие угасло.
– Нет, Леха, не так все, – возразил Рыбкин. – Не власть виновата, а люди здесь, что внизу, рядом.
– Мы, что ли? – Алексей непонимающе вытаращился на своего собеседника.
– Может, и не мы, а такие же, как мы, просто люди.
– Я что-то не догоняю… – Удивление Юдина стало сильнее.
– Каждый народ имеет такое правительство, которое заслуживает, слышал? – спросил Сан Саныч, и Лешка кивнул. – Так вот, разве не этот, – Сан Саныч ткнул пальцем в сторону, – народ голосовал за эту власть? Кто привел тех, кто наверху, к власти? Скажешь, облапошили, одурманили? А у самих ума не было? Был. Только всем вдруг халявы захотелось. Куска лакомого, все возмечтали миллионерами заделаться! Заделались. Вот пусть и получают.
– Не жалко тебе людей, Сан Саныч, – угрюмо пробормотал Лешка.
– А что их жалеть? Разве меня кто пожалел? Разве мне хоть кто… когда мне… – похоже, говорить Сан Санычу стало трудно, он на некоторое время умолк, а когда заговорил снова, его голос прозвучал совсем тихо: – Такой народ, как сейчас, недостоин будущего. Такой народ не то что любить, его ненавидеть надо! Стадо баранов! Стадо баранов, которое ведут на убой, а они этого не понимают, а если и понимают, то не собираются двинуть своей задницей чуть в сторону, чтобы уйти с пути, ведущему к бойне. А то как же – тут хоть и редкая, грязная, но травенка; а уйди вправо или влево? А вдруг там волки? И сгинешь чуть раньше срока. Народ… не народ, а ни на что не способное быдло! Вот если бы его, народ этот, расшевелить, двинуть против предательской власти, чтобы сбросить опутавшие страну оковы…
– Значит, нас может спасти только «бессмысленный и беспощадный»? – осоловело пробормотал Лешка. – Но наш народ и правда уже не тот, он не поднимется…
– Значит, его нужно разбудить, любым способом. – Рыбкин вздохнул и повторил: – Любым способом! – Затем совсем тихо добавил: – Даже самым жестоким и страшным…
Утро для Алексея наступило в полдень. Разбуженный телефонным звонком, парень поднялся на ноги, медленно побрел в направлении кухни. Он шел, а телефон звонил и звонил, звонил и звонил… сволочь…
Наконец Юдин добрался до источника звука и тыркнул кнопку включения.
– На связи, – недовольно буркнул он, и тотчас услышал в трубке голос своего ротного.
– Ты что, пил? – Майор Лукьянчиков не спрашивал, он утверждал.
Лешка почувствовал, как головная боль начинает быстро уходить в предчувствии неприятностей.
– Самую малость, вчера, – ротному было лучше не врать.
– Вчера? В смысле ночью? – Алексей представил, как Лукьянчиков недовольно морщится и молчит, решая, как поступить с провинившимся старлеем. В конце концов, видимо, решил помиловать, раз уж сам предоставил ему выходной, и не его, старлея, вина, если он так срочно понадобился, но говорить все это вслух не стал. – Тебя к комбригу. К пятнадцати ноль-ноль, и чтобы был как огурчик! Понял?