Позади здание начинает гореть по-настоящему. Окна лопаются. Стены дрожат. Я слышу вой огня, будто он радуется своей свободе.
Кейн бросает взгляд в зеркало. Его глаза холодны, как сталь.
— Но у нас всё равно проблемы. Причем большие.
Я смотрю на огонь. Долго. Слишком долго. Пока глаза не начинают резать, а воздух не становится таким горячим, что его больно втягивать.
Но я не могу отвести взгляд.
Особняк Картера не просто горит. Он разрушается.
Не как дом, а как система, которая держалась на страхе, деньгах и тщательно отрегулированной роскоши.
И, наблюдая, я начинаю понимать: мы сожгли не здание. Мы сожгли эпоху.
— Мы… — выдыхаю. Пепел садится на губы. — Мы только что сожгли всё к чёртовой матери.
Паган стоит рядом, и в его лице что-то странно спокойное. Не облегчение. Скорее осознание масштаба того, что мы сделали.
— Это был единственный путь выжить, — произносит он.
Но мне хочется смеяться. Или кричать. Или упасть на землю и позволить всему этому весу придавить меня потому, что я чувствую всё сразу.
Это не просто пожар.
Это казнь.
Огонь продирается через стены, которые Картер лично контролировал — каждый кирпич, каждый слой штукатурки, каждую несущую балку. Я помню, как он говорил:
«Я не создаю дома. Я создаю наследие».
Наследие, построенное на коррупции, шантаже, продаже людей,
на том, что он покупал чужие судьбы так же легко, как приобретал картины.
Я могу почти слышать, как рушатся его искусственные идеалы, как плавится золото на карнизах. А оно и правда, там золото.
Он заставлял рабочих покрывать им лепнину, он заказывал люстры с настоящими бриллиантами,
чтобы каждый входящий чувствовал его власть с первого шага.
Дым сгущается, тянется к небу, как будто стремится сообщить миру:
вот она — смерть незаконной силы.
Политики, которых он держал на коротком поводке, звонили ему, прежде чем принимать решения.
Сенаторы получали его «подарки»: браслеты, часы, машины, а потом голосовали, как он скажет. Офицеры полиции брали у него деньги и молчали, когда исчезали люди из его списка.
Огнём уходит всё это:
— сделки в задних комнатах;
— контракты, написанные под угрозой убийства;
— бумаги, где чужие жизни были сведены к цифрам;
— телефоны, на которые поступали приказы в две строки: «исправить, убрать».
Пламя карабкается выше, облизывая стены, выплёвывая через окна куски горящего шёлка — шторы, которые Картер заказывал из Италии.
Я чувствую… нет, понимаю, что именно сейчас город освобождается от диктатора, которого никто не выбирал.
И это не поэтичный финал. Не театральный жест. Это — политика.
Грязная. Реальная.
С запахом бензина и горящих миллионов.
Да, Картер не первый и не последний. Но я надеюсь, это замедлит дела и остановит некоторых.
— Ты понимаешь, — тихо говорит Паган, словно читая мои мысли, — что мы уничтожили не только его дом. Мы уничтожили центр его власти. Всех, кто жил на его жалованье, будто на крови.
Я молчу, но внутри меня гул.
Гул освобождения, в котором всё равно прячется страх:
а что теперь?
— Город наконец перестанет быть его частной лавкой, — продолжает Паган.
Я закрываю глаза и представляю: как коллекционные монеты взрываются от температуры, как стеклянные шкафы падают, выбрасывая наружу тома документов, в которых были спрятаны десятки судеб.
Все эти бумаги…
они исчезают в огне.
Их больше нет.
И в этом — жестокая, холодная, но честная справедливость.
— Он строил эту империю так же, как строил этот дом, — говорю я наконец. — Скрупулёзно и жёстко.
Паган кивает, не отводя взгляда.
— И она рухнула также — из-за одного слабого звена, которое он не смог предсказать.
— Какого?
— Тебя.
Горло сжимается.
Но я не отрицаю.
Сейчас, когда особняк Картера превращается в пылающий скелет, я впервые чувствую:
мы не просто выжили.
Мы сделали то, чего никто не смог бы сделать ни судами, ни выборами, ни законами.
Мы лишили город его невидимого короля.
И впервые огонь кажется не разрушением, а очищением.
Я понимаю, что этот огонь теперь горит и внутри меня.
Машина резко дёргается на повороте, и этот толчок возвращает меня в тело.
— Ты в порядке? — голос Кейна прорывается сквозь гул мотора, низкий, напряжённый, но вдруг слишком личный для всего, что происходит.
Я понимаю, что сижу спереди, рядом с ним, и это осознание накрывает странной волной: среди крови, огня и бегства мы почему-то оказались так близко, как будто мир сузился до салона этой машины.