Быть никем означало свободу, но это также означало и то, что от тебя можно избавиться. Ты мог пожертвовать всем ради общего дела, и в тот момент, когда ты падаешь, тебя заменяют, как пешку на окровавленной доске. Но как только у тебя появляется имя, репутация? Ты начинаешь верить, что ты что-то значишь. Ты начинаешь хотеть жить. Хочешь, чтобы тебя помнили. И это страстное желание... оно меняет все.
Возможно, это величайшее изменение из всех, не значок или должность, а иллюзия того, что ты можешь оставить след в мире, созданном для того, чтобы забыть тебя. Или, может быть, Бретт только что понял то, чего я никогда не мог понять: что даже в коррумпированной системе лучше умереть кем-то, чем остаться никем.
***
Я сидел у окна, смотрел на дождь, который моросил за стеклом, словно пытаясь смыть всю эту грязь с города. В голове крутились слова Бретта, и я понимал отступать уже нельзя. Этот ход, как прыжок с крыши без страховки. Но другого выхода не было.
Внезапно дверь кабинета открылась, и Бретт вошёл с тем самым выражением лица, смесью серьёзности и тихой уверенности, которая раздражала до зубного скрежета. Он поставил передо мной папку с распечатками.
— Вот — сказал он,
Я взглянул на фото. Девушка с пронзительным взглядом, который, казалось, мог прожечь насквозь. Лицо незнакомое, но словно я ее гдето видел.
— Ты гонишь? Это то, кото мы так долго искали?
Я открыл рот, чтобы что-то возразить, но понял, возражать бессмысленно. Это единственный шанс.
В голове мелькнула мысль: «Сможешь ли ты не убить её раньше времени?»
Бретт усмехнулся и поставил чашку кофе на стол.
— Время пришло, — сказал он. — Игра началась. Теперь всё зависит от тебя.
Я сжал зубы, выдыхая дым из лёгких. Играть в эту игру, рисковать всем ради крошечного шанса на победу — вот что оставалось.
Бретт кивнул, и мы оба знали, что этот путь будет длинным и опасным. Но выбора не было.
Пора действовать.
Он ушел, оставляя меня одного.
Я взял фотографию, которую Бретт небрежно бросил на стол, и поднёс ближе к свету.
На глянцевой бумаге — девушка. Молодая. Слишком молодая. Лицо будто не из этого мрачного города, где каждый второй врёт, третий убивает, а четвёртый делает вид, что не видит. У неё были ясные, широко распахнутые глаза, в которых не было ни тени страха. Или, может, наоборот. Что-то тихое, холодное. Как у тех, кто умеет притворяться.
Я задержал взгляд на губах. Слишком красивая. Слишком чистая.
Какие отношения у неё могут быть с Морелли?
И, чёрт, что-то во мне дрогнуло. Что-то… странное. Она выглядела так, будто я её знал. Но я точно не знал её.
Странно.
Я отложил фото и потер лицо ладонью. В голове уже стучали мысли, как гвозди. Что, если это ловушка? Что, если её послали не просто как наживку, а как удар под дых?
Если она врёт — я это увижу. Если она опасна — я это почувствую.
Но пока я видел только девушку с глазами, в которых слишком много тишины.
Вот был бы я суеверным, послал бы я всё нахуй.
13. Тот, кого ты ещё не узнал
Кейн Хантер.
Я всегда знал себя как Кейна Хантера. Это имя звучало как клеймо, как ошейник. До него у меня ничего не было. Никаких воспоминаний. Ни семьи, ни мягких слов, ни детства. Только шум ударов, громкий голос, и холод в груди.
Меня не волновало, кто были мои настоящие родители, и было ли у меня другое имя до этого. Я слышал, что они умерли, но это не никогда не видел доказательст. Я слышал, что они были убиты, но это противоречит тому факту, что моя мать отдала меня за деньги Джексону Хантеру, единственному отцу, которого я знаю. Он приютил меня, хотя я никогда не понимал почему. Он был не из тех, кто любит детей, и уж точно не хотел меня.
Он никогда не пытался делать вид, что любит меня. Никогда. Любовь — это то, о чём я знал только из книг, которые читал украдкой. Джексон не был из тех, кто держит на руках. Он был из тех, кто держит за горло. Иногда буквально.
Я никогда не спрашивал, зачем он меня взял. Джексон ненавидел меня. Это было очевидно. Я никогда не пытался это изменить. Он не был отцом — его это не волновало. Он заботился о контроле. Ему нужен был кто-то, кто был бы слабее его. На кого можно было бы смотреть свысока, кого можно было бы сломить. Я не знал, зачем ему это было нужно, но я не задавался вопросом. Просто так обстояли дела. Он бил меня, когда хотел почувствовать себя лучше. Я принимал это и двигался дальше.
Что было нормой?
Лестница старая. Доски под ногами неровные, одна из них всегда прогибается чуть больше и скрипит длинно, как будто жалуется. Перила шершавые, в трещинах, на пальцах остаются занозы, если схватишься неосторожно. Пахнет чем-то затхлым, будто в стенах гниёт дерево или давно пролили что-то жирное и не вытерли. А может это сгнвшие трупы? Никогда не знаешь точно.