Я спускаюсь медленно. Ступня за ступнёй. Тихо, как только могу, но всё равно каждый шаг выдает меня, то скрипом, то глухим стуком носка ботинка. Пот скапливается между лопатками. Футболка прилипает к спине. Я чувствую, как дрожат мышцы в ногах, хотя иду не спеша. Это не страх — это ожидание.
Снизу воспроизводиться голос. Он орёт. Не просто громко, а с той яростью, которая идёт изнутри груди, где-то между животом и горлом. Он почти сипит. Слова сливаются, но интонации узнаваемы: злость, раздражение, злость. Всегда злость.
Я делаю паузу. Рука всё ещё на перилах. Пальцы сжаты до побелевших костяшек. Я знаю: за медлительность будет. Знаю точно, как он это подаёт — без лишних слов. Иногда кулаком, иногда затылком к стене. Но если побегу исход тот же. Он всегда найдёт за что. Быстрота — вызов. Медлительность — неуважение. Тишина — скрытность. Шум — наглость.
На нижней ступеньке пахнет сигаретами. Пол у двери в пятнах, тёмных, въевшихся, и я точно знаю, что это не вино.
Всё было поводом. Я помнил, как однажды получил удар просто за то, что посмотрел мимо. В другой раз потому, что не посмотрел вовсе.
Это и была норма. Ожидание чего-то плохого. Не в смысле паники. Просто фоновое знание, как уличный шум в большом городе — он всегда есть, ты его не замечаешь, пока он не исчезает.
Я опускаю руку с перила. Перехватываю дыхание. На вдохе лёгкие обжигает. Потом нажимаю на ручку.
Я быстро научился молчать. Быть тенью. Не шуметь, не смеяться. Не думать о будущем.
Иногда, когда я был моложе, мне приходила в голову мысль, что я мог бы просто уйти. Но в этом не было смысла. Мир был слишком велик для таких, как я, и я был не настолько глуп, чтобы думать, что смогу справиться с этим в одиночку. Поэтому я остался. Я не высовывался, избегал его гнева, как только мог. Бесполезно было сопротивляться. Я терпел каждый удар и никогда не спрашивал почему. Я научился молчать, понял, что чем меньше внимания я привлекаю, тем меньше мне будет больно. Я не плакал. Я не сопротивлялся. Я не издал ни звука. Я просто терпел. А когда все закончится, я буду жить дальше.
До пятнадцати лет я считал это являлось нормой.
А потом появился Морелли.
В тот день я опоздал. На пару минут. Этого хватило, чтобы он взбесился. Джексон уже занёс руку и тогда дверь открылась.
Он вошёл. В дорогом пальто, с ледяным спокойствием в глазах. Всё замерло. Для меня даже дыхание.
— Это он? — спросил Морелли.
Голос у него был ровный, как у тех, кто привык, чтобы его слушали. Он не смотрел на меня как на ребёнка. Скорее как на интересную вещь. Потенциально полезную.
Я помню, как Джексон сразу сменил тон. Вместо удара — ухмылка. Морелли что-то сказал про беременную жену. Как бы между делом.
Я не понял тогда, при чём тут я. Но что-то изменилось.
В течение следующих нескольких месяцев я ещё несколько раз сталкивалась с Морелли. Он вел себя дружелюбно, но было в нем что-то не так. Он не был теплым и гостеприимным человеком. У него был расчетливый взгляд, который всегда меня оценивал. Порой он мог ничего не сказать, но его молчание говорило о многом. Даже когда он улыбался, в нем чувствовалась отстраненность и холодность. Однажды ночью меня послали уладить одну работу. Я вернулся с окровавленным лицом, синяками по всему телу и болью, пронзающей ребра. Я едва мог дышать. Но я не показывал слабости. В этом не было необходимости.
Морелли ждал Джексона на улице у своей машины, когда я возвращался. Он не спросил, как у меня дела, не прокомментировал мое состояние. В его глазах было что-то, что я не мог определить, что-то вроде… уважения?
Он молча подал мне белую салфетку. Не дешевую. Тканевую, мягкую.
— Ты крепкий, — сказал он. — Он учит тебя жизни.
Я не ответил. Только потянулся к салфетке, вытирая кровь с губы. Его голос был ровным, будто он говорил не со мной, а о погоде. Ни капли сочувствия, ни гордости. Его слова не были похвалой. Не были утешением. Это было… предложение. Или, скорее, констатация факта.
Конечно, тогда я не думал об этом.
Но теперь, спустя годы, я могу сказать: «крепкий»? Нет. Он не сделал меня крепким. Он вылепил из меня машину для убийства. Он учил не держать удар, а бить первым, чтобы не пришлось держать. Он бросал меня к людям, которых я должен был пытать за «информацию», хотя я даже не знал, правда ли она нужна. Он заставлял меня следить за матерями и детьми, говорил: если понадобится — убьёшь. Он запирал меня в комнате с психопатами на грани и говорил: либо он, либо ты.