Я снова взглянул на пистолет. На символ. Он был красивым. Опасным. А ещё — холодным, как руки тех, кто хоронит твои остатки после сделки с самим дьяволом.
— Ты думаешь, я приду к тебе только потому, что ты сунул мне пистолет? — спросил я. Голос у меня был хриплый, как будто я сорвал его, молча крича все эти годы.
Он усмехнулся. Улыбка — как ледяное лезвие.
— Нет. Я не жду преданности. Я заслужу её. Но ты уже знаешь: назад пути нет.
Я снова посмотрел на него. Он держал паузу, не давил, не торопил. Он знал, что самое страшное решение человек принимает в тишине.
Когда я шёл домой, пистолет был при мне. Спрятан под курткой, как яд, который ты несёшь на себе, не зная, кого отравишь первым: себя или того, кто тебя сломал.
Морелли говорил, что я никогда не стану свободным, пока Джексон. Он сказал это спокойно, почти ласково. «Мужчины, как он, не останавливаются. Их нужно остановить. Но ты ведь знаешь, как это сделать. У тебя это есть. Просто направь.»
Я не ответил. Но каждое его слово теперь звучало у меня в голове, снова и снова, с каждым шагом словно громче и четче. Пистолет в кармане, он будто бы тянул меня вниз. Или — вперёд. Я сам уже не знал.
Когда я вернулся домой, запах сигар и старой кожи встретил меня у порога, как всегда. Джексона не было ещё. Но это ничего не меняло. Его присутствие чувствовалось в каждом скрипе, в каждом пятне на стене, в воздухе, который будто сжимал грудную клетку. Этот дом дышал им. Пах им. Вонял им.
прошёл в свою комнату, закрыл дверь и, не включая свет, достал пистолет из-под куртки. Он чуть тёплый от моего тела. Положил его на стол.
Он блеснул в тусклом, почти сером свете из окна. Металл матовый, но кое-где остались следы пальцев. Лёгкие, как будто сам материал запомнил прикосновения. Ствол короткий, но тяжёлый, увесистый. Баланс точный, он не заваливается ни вперёд, ни назад, лежит на поверхности стола, как будто всегда был частью этой комнаты. Затвор гладкий, чуть поцарапанный. На спусковом крючке — следы от ногтя.
Рукоятка обшита резиной, потрескавшейся у основания. Там, где большой палец ложится, немного стёрлось покрытие от частого держания. Он был не просто вещью. Не просто оружием. Это было моё.
Я смотрел на него долго. Слишком долго. Лежал в постели ночами, когда мысли ходили по кругу и стены сжимались, и просто знал: он есть. Рядом. Не для нападения. Не для угрозы. Просто… как выход. Как доказательство того, что мир вокруг меня не клетка, если у меня есть ключ. Даже если этот ключ — лишь макет настоящего. Даже если я бы никогда не смог повернуть его в замке.
Свобода — не всегда дверь. Иногда это просто мысль, что дверь можно открыть.
Я выдохнул. Сильно. Тихо.
Потом взял его обратно, аккуратно, обеими руками, как будто мог ранить даже взглядом. Убрал в ящик стола, закрыл. Не защёлкнул, не запер. Я знал, где он лежит. И этого было достаточно.
Иногда нам не нужно пользоваться ключом. Достаточно просто знать, что он существует.
Рутина спасала. Я начал складывать одежду, перекладывать какие-то мелочи всё, лишь бы не думать. Лишь бы не вспоминать голос Морелли:
«Ты никогда не будешь свободен, пока он жив. Ты достоин большего, Кейн. Просто возьми это».
Если бы я рассказал Джексону, что сейчас произошло, он бы мне не поверил. А если и поверил… убил бы. Потому что это значило войну с Морелли. А война для него — это смерть. Быстрая, позорная, неизбежная.
Входная дверь хлопнула. Желудок сжался. Мне не нужно было оглядываться, чтобы понять. Это он.
Джексон вломился в дом, не снимая ботинки, оставляя за собой следы грязи и ярости. Я продолжал складывать один и тот же чёртов свитер в третий раз, делая вид, что ничего не замечаю. Я знал, как всё будет. Я уже был здесь. Сотни раз. Крик, ярость, удары. Повторение одного и того же ада.
— Думаешь, ты уже взрослый, да? — его голос был хриплым, пропитанным виски и злобой. — Думаешь, можешь делать что хочешь, ублюдок?
Я молчал. Даже не поднял головы.
Я стоял у старого деревянного стола. Его поверхность была покрыта царапинами, пятнами, кое-где облупился лак. Моя рука сжала край, пальцы побелели от напряжения. Челюсть свело, я стиснул зубы так сильно, что в ушах зазвенело.
— Вот и молчи. Как трусливый кусок дерьма. — Его голос резал воздух, словно осколки стекла.
Я не шевелился. Просто ждал.
— Думаешь, ты лучше меня, да? Что так долго шёл, а?
Я чувствовал, как в груди поднимается тяжесть — не страх, а старая, знакомая ярость, которая всё равно не имела выхода. Пальцы сжались, ногти впились в ладони. Я стоял, как вкопанный.