— Ты считаешь себя выше этой семьи? Лучше меня?
Он усмехнулся. Губы чуть разошлись, зубы кривые, один потемневший, будто тоже поддался гниению.
— Ты — ничто, Кейн. Всегда был. Слабый, как твоя мать. Думаешь, я этого не вижу?
Я обернулся. Говорил тихо, ровно, голос чуть хрипел:
— Не смей говорить о ней.
Он захохотал. Слишком громко для этой тесной комнаты. Смех отскакивал от стен, бил в уши.
— А что, не так? Она была пустым местом. И ты такой же. Если бы не я — ты бы уже гнил под забором.
Он подошёл ближе, почти касаясь грудью края стола. Изо рта пахло дешёвым спиртным, и каждый его выдох будто прожигал воздух между нами.
— Думаешь, кто-нибудь запомнит твоё имя, когда меня не станет? Ты сдохнешь так же, как она — жалкий и забытый.
Во мне всё сжалось. Кровь отхлынула от пальцев. Грудь сдавило. Хотелось крикнуть, ударить, схватить первый тяжёлый предмет и разбить ему лицо, выбить эти слова обратно. Но я молчал. Он ждал реакции. Он жил за счёт неё.
Он ударил ладонью по столу. Дерево звякнуло, в ящике что-то дрогнуло, тот самый звук, который я знал наизусть. Пистолет.
— Надо было выкинуть тебя давно. Думаешь, без меня ты кто-то? Ты — никто! Ты всегда будешь никто!
На секунду — тишина. Лампа хрипло мигнула. В ушах звенело. Мышцы ныли от напряжения.
Я поднял глаза. Посмотрел на него по-настоящему. И вдруг увидел не монстра. Не демона из детства. Просто человека. Уставшего. Раздутого от собственной важности. Он кричал, потому что иначе не мог. Потому что если замолчит — исчезнет.
Я отступил на шаг назад. Медленно потянулся к ящику. Открыл его. Пальцы скользнули внутрь — нащупали металл. Холодный. Гладкий. Пистолет лежал ровно, как будто ждал. Он не был просто оружием. Он был границей. Между «до» и «после». Между тем, кем меня сделали, и тем, кем я мог стать.
Он наклонился ко мне, вплотную. Глаза налились злостью. Лицо стало пятнистым от напряжения.
— Не можешь, да? Я знал. Слабак. Ты — ничто.
Он оттолкнулся от стола и пошёл прочь, смеясь. Стук его шагов умирал в коридоре.
Я медленно закрыл ящик. Он не видел. Он не понял. Подумал, я просто облокотился.
Но я знал: это близко. Я уже сделал выбор. Только не сегодня. Но скоро.
Яд, который он вливали в меня годами, наконец начал работать. Не так, как он хотел. Не для того, чтобы сломать.
Для того, чтобы превратиться в лекарство.
В свободу.
***
Комната казалась темнее обычного. Даже лампочка над головой не просто тускло светила — она гудела, будто умирала, как старик, чьё дыхание сбивается на каждом вдохе. Тени на стенах были длиннее, чем обычно, и казалось, что они двигаются, даже если я стоял неподвижно.
Я стоял у стола, смотрел на пистолет в ладони. Металл был холодный, но родной. За столько времени я изучил его на ощупь: каждый изгиб, каждый шрам, каждую царапину. Для меня это была как вещь — как живое существо, которое чувствует моё колебание и дышит вместе со мной.
Я часто доставал его. Не для того, чтобы убить. Не сразу. Сначала — просто смотреть. Потом — представлять. Как это произойдёт. Где. Когда. Что я надену. О чём подумаю в последнюю секунду. Я стал зависим от этой идеи. От этой картинки, что могла стереть всё: боль, унижение, контроль. Мысли стали выстраиваться вокруг этого выхода, как вода, что нашла трещину и капля за каплей превращается в поток.
То, что сделал Морелли… Он расколол мой мир на части. Не криком, не насилием. Он разъедал меня изнутри, пока я не стал тем, кто стоит с оружием в руках и молчит.
Пистолет был моей опорой. Моей последней границей между ещё живу и уже нет. И чем чаще я держал его в руках, тем больше казалось, что у меня есть выбор. Даже если он был ложным. Даже если этот выбор — всего лишь иллюзия контроля в мире, где всё давно решено за тебя.
Слова Морелли звучали в голове, снова и снова:
«Такие, как он, не останавливаются. Пока их не остановят. Это — справедливость, Кейн. Не убийство. Ты сам знаешь — это должно быть сделано».
Я ненавидел, что он прав. Ещё больше, что я собирался это доказать. Сегодня.
Отец вернулся домой давно. Ругался на долги, называл меня бесполезным, потом закрылся в кабинете с виски. Я слышал его бормотание, редкий звон стакана, этот противный голос.
Всё шло точно по плану Морелли. Я аккуратно передал одному из его людей поддельное письмо, будто бы от конкурентов, с предложением «урегулировать долг» через выгодную сделку. Отец, как всегда, проглотил эту наживку, потому что жадность была его единственной верой.
Я взял телефон и позвонил по номеру, который дал Морелли. Один звонок, сигнал, что всё готово.