Он пытался выглядеть мирно. Привлекательно. Безопасно. Особенно для тех, кто не знал, что за ним стоит.
Сейчас передо мной сидел совсем другой человек.
Высокий, резкий силуэт за массивным дубовым столом. Простая комната. Одна лампа с тёплым, почти уютным светом, но тени, которые она отбрасывала, были слишком длинными. Эти тени будто жили своей жизнью. Они шевелились, ползли, цеплялись за углы комнаты. Они словно ползли по стенам, жили собственной жизнью.
Картер сидел, сложив руки перед собой, будто отец, собирающийся отчитать сына. Его лицо было гладким, ухоженным, слишком спокойным. Я посмотрел на его руки. На его ладони. Чистые. Без единой дрожи. В отличии от рекламы, их сжимать не хотелось.
Он смотрел на меня.
Не глазами, а прямым взглядом. Острым, как нож, холодным, как зеркало. Я не знал, сколько времени я так стоял.
Картер встал со своего места. Стул под ним скрипнул глухо и тяжело. Он подошёл не торопясь. Плечи прямые, движения точные, шаги глухие на ковре.
— Кейн, — сказал он, остановившись в двух шагах.
Его голос звучал ровно, чуть глуховато, с лёгкой бархатной тенью. Приятный, но не тёплый. Такой голос могли бы озвучить документальный фильм — спокойно, отстранённо, авторитетно.
Я не ответил сразу. Взял со стола салфетку и вытер лоб. Не от жары. Просто, чтобы занять руки. Что-то внутри дрогнуло, едва ощутимо, как звук натянутой струны.
— Картер, — произнёс я.
Он кивнул, чуть приподняв подбородок. Улыбнулся, точнее, изобразил подобие улыбки. Никаких морщинок у глаз, никакого тепла. Просто движение губ. Всё под контролем.
— Присаживайся. Нам нужно поговорить.
Я остался стоять. Медленно перевёл взгляд на Морелли. Он кивнул одобрительно и спокойно. Этот кивок я уже знал. Он всегда приходил перед чем-то неприятным. Перед предательством, перед болью, перед тем, как земля уходит из-под ног.
Я не двинулся.
— Я постою, — сказал я, скрестив руки.
Картер посмотрел на меня внимательно. В глазах ни раздражение, ни интереса. Как будто примерял. Потом медленно кивнул, чуть заметно, как будто самому себе.
— Стоя думается быстрее, — тихо сказал он. — Но я ценю тех, кто умеет думать глубже, а не быстрее.
То, что происходило в тот момент, я помнил с пугающей точностью. Это был тот самый момент, когда я, лично, отдал свою волю Картеру.
Он молча отвернулся, вернулся к креслу. Медленно опустился в него. Обивка натянулась с сухим, неприятным скрипом, кожа чуть скользнула по дереву. Всё происходило медленно. Очень медленно. Как будто у него было всё время мира.
Я остался стоять, . Плечи напряглись, ноги не двигались. Воздух был тяжёлый. Я мимолетно осматрелся. Ни одного окна.
И всё, что происходило — уже не имело значения. Потому что мы оба знали: разговор будет не равный.
Он сцепил пальцы на столе. Без колец. Без часов. Ничего лишнего, только холодные руки, которые явно больше приказывали, чем работали.
— Я изучил твоё досье, — сказал он, не поднимая голоса. — Про Джексона тоже знаю. То, что ты сделал. И то, на что способен.
Я сдержал себя, хотя внутри всё уже было на взводе. Лицо спокойное, руки расслаблены, но каждое слово этого ублюдка скребло по нервам.
— И почему вы мне это говорите? — спросил я, голос ровный, почти ленивый. Я знал, как эти люди думают. Надо казаться спокойным. Хищники любят, когда жертва дрожит.
Он склонил голову чуть набок, как будто изучал под микроскопом нечто забавное. Его голос стал тише.
— Потому что ты — единственный, кто может сделать то, что другим не по зубам, — сказал он спокойно, без спешки. — Ты в нашем мире особенный не из-за имени или связей. А потому что знаешь, как работать без жалости. Ты прошёл то, что сломало бы любого другого. И, самое главное, ты понимаешь, что цена всегда выше, чем кажется.
Он сделал паузу, будто выбирал слова.
— Я вижу то, что другие упускают. Я строю большие планы. Гораздо больше, чем твой папаша когда-либо мечтал. А ты — ты часть этой конструкции. Ты — тот винт, что держит всё вместе. Только ты пока об этом не знаешь.
Он говорил так, будто уже всё решил за меня. Будто я — не человек, а инструмент, им же вырезанный из стали.
Его глаза такие тёмные, холодные, как нефть в подземелье, не отрывались от моего лица. Смотрел прямо в мозг. Мне стало мерзко.
Тогда я всего этого не осозновал так четко. Будучи юношей, была часть меня, которая чуть ли не повелась на эти уловки.