Я сделал шаг назад и прокашлялся.
— Похоже, вы не поняли, — произнес я холодно. — Я не хочу быть частью ваших планов. Ни сейчас, ни потом. — Сказал я поворачиваясь к Морелли.
Картер не ответил сразу. Просто смотрел. А потом… улыбнулся. И эта улыбка… Я до сих пор её помню. Не злая. Не злобная. Просто… пустая. Как у человека, которому плевать, умрешь ли ты сегодня, или завтра. Или через пять минут.
Он слегка откинулся назад в кресле, будто давая мне шанс. Последний шанс.
— Жаль, — сказал Картер почти ласково. — Но ты, Кейн, не выбираешь.
Он медленно поднялся с места и подошёл ближе. Я не шелохнулся, по крайней мере попытался.
— Думаешь, ты особенный? — продолжил он. — Думаешь, у тебя есть выход? Что ты можешь послать меня к чёрту и остаться в живых?
Он тихо засмеялся. Коротко и резко.
— Хорошо. Значит, послушай, как именно всё может закончиться.
Он наклонился ко мне, так близко, что я почувствовал запах его кожи, дорогой лосьон и сброденный запах алкоголя под ним.
— Ты ведь предал своего отца, не так ли? — прошептал он. — Взял его грязь. Его связи. А потом — плюнул. Думаешь, на улицах простят такое?
Я ничего не ответил. Но сердце стучало быстрее. Он видел.
— Я передам тебя полиции, — продолжил он спокойно. — С доказательствами. Деньги, офшоры, счета, твоя подпись на каждом. Папаня умер, так что ты будешь идеальным козлом отпущения. Им нужно хоть кого-то показать на камеру. Чтобы отвлечь публику от настоящего дерьма.
Он выпрямился.
— И когда ты окажешься в изоляторе — один, без имени, без адвоката, — тогда начнётся веселье.
Он обернулся к одному из своих охранников:
— Расскажи ему, как долго живут предатели в СИЗО.
Охранник хмыкнул, не без удовольствия.
— В камере на восемь человек? Если повезёт максимум сутки. Если нет, найдут в туалете, с пакетом на голове. Официально самоубийство. Неофициально — привет от старых друзей из мафии. Ты же знаешь, как они не любят крыс.
— Особенно тех, кто когда-то был «своим», — добавил Картер, снова глядя на меня.
Он наклонился ближе, прижал пальцы к моему плечу. Его хватка была крепкой, как у человека, привыкшего ломать чужие кости.
— Понимаешь, Кейн? Ты не просто отказываешься. Ты сам подписываешь себе приговор.
Он выпрямился. Гладко поправил рукав.
— Ты или со мной. Или в пакете. Или в петле, в камере, на полу, с разорванной глоткой или хрен пойми как, а возможно всё вместе, но точно под землей.
Он встал и пошел направляясь к двери, но потом резко развернулся и показал быстрый жест своим охранникам.
— И да, попробуй попрекать мне, уличный ты щенок.
Выстрел раздался внезапно, как щелчок плети. Боль вспыхнула в боку резкая, горячая, как будто мне в живот вогнали раскалённое железо. Я пошатнулся, схватился за рану. Горячая кровь залила пальцы, впитываясь в рубашку.
Но я стоял.
Стиснул зубы. Дышал коротко, хрипло. Грудь горела, ноги подкашивались, но я не упал. Не дал ему этого.
— Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент, — сказал он спокойно, глядя мне в глаза. — Это момент, когда твоя старая жизнь закончилась. С этого дня ты принадлежишь мне. Не по доброй воле. По факту.
Я ничего не сказал. Только продолжал смотреть. Сквозь боль. Сквозь кровь. Сквозь его голос.
— Ты можешь уйти, — добавил он. — Но только после того, как поймёшь: выхода нет. Работаешь на меня. Или умираешь, пытаясь сбежать.
Он махнул одному из своих людей. Тот шагнул вперёд, в руке — шприц. Толстая игла блестела в тусклом свете лампы.
— Ты не первый, кто сопротивляется, — продолжал Картер, подходя ближе. — Но ты станешь первым, кого я переломаю до основания. Не убивая. Ты слишком ценен для пули. Я тебя переделаю, Кейн.
Рана жгла, как будто под кожу залили кислоту. Меня обдало холодом. И в то же время жар, удары сердца в висках, всё слилось в сплошной гул.
— Я не беру приказы от таких, как ты, — прошипел я сквозь зубы. Но голос уже дрожал.
— Вот именно, — прошептал он. — Уже не берёшь. Ты просто выполняешь.
Меня схватили. Всё внутри кричало: бей, беги, сопротивляйся, но тело не слушалось. Меня что-то воткнули в шею и всё покатилось.
Последнее, что я услышал его голос. Чёртов голос, будто ворвался мне в голову.
— Запомни это, Кейн. Теперь ты — мой.
Я проснулся от того, что меня будто бы выбросили. Я рухнул на колени. Воздуха не было, как будто лёгкие налились бетоном. Горло сжалось, дыхание рвалось.
Картер стоял неподвижно. Будто ни крови, ни боли, ни вони вокруг не существовало. Руки у него были в карманах. Он ничего не делал сам, у него на это были люди.
— Уберите с него всю гордость, — сказал он лениво, с лёгкой насмешкой в голосе. — Хочу видеть, как всё дерьмо буквально стекает с него. Сделайте его чистым.