Первый удар прилетел внезапно, без предупреждения.
Сапог с мерзким, хрустящим звуком врезался в бок. Я рухнул на пол, кашлянул, и вместе с воздухом из меня хлынула кровь. Не закричал — только сжал глаза. Зубы стиснулись так сильно, что казалось, сейчас сломаются. Тело дрожало от боли, как будто внутри меня зажгли огонь.
— Ещё, — спокойно бросил Картер, словно это была команда, а не приказ.
Второй удар пришёлся в живот — резкий, под дых. Дыхание вырвалось из лёгких с болезненным свистом.
Третий — в грудь. Удар расколол воздух, заставил меня согнуться вдвое.
Четвёртый прилетел в лицо. Я почувствовал, как трескается кожа на губах, и тёплая жидкость потекла вниз по подбородку, размывая воротник рубашки.
Кто-то схватил меня за волосы, резко дернул голову назад. Хотели, чтобы я не успел отвернуться, чтобы видел каждый следующий удар.
Пятый удар разбил скулу. Хрустнуло, и свет будто взорвался перед глазами. Всё покрылось тёмно-красным туманом боли.
Я лежал на полу, горло горело от удушья, тело горело от каждого синяка, но в голове было только одно: не показать слабость. Не дать им увидеть, что я сдался.
Я не защищался. Просто… не мог.
— Какое зрелище, — сказал Картер где-то сбоку. — Столько шума, столько имени… А внутри ублюдок-мальчишка.
Один из них отступил, тяжело дыша, руки по локоть в моей крови. Второй продолжал. Бил без ненависти, без эмоций.
Я попытался подняться. Ухватился ладонью за пол. Вцепился ногтями. Но один из его охранников ударил ногой сильно по моей руке со всей злостью. Я снова упал, грудью об бетон, лицом в лужу. В лужу собственной крови.
— Не убивать, — напомнил Картер спокойно. — Он мне нужен. Целым. Но как зомби.
— Есть, сэр, — раздалось рядом. Ещё один удар. Глухой. Яросный.
Я застонал — коротко, низко, как зверь. Сам не хотел. Не должен был. Рёбра трещали. Я дышал рвано, пытался не вырубиться. Только бы не сломаться. Только бы не дать им это увидеть.
Но тело уже не слушалось.
Меня снова дёрнули за волосы. Голову подняли. Лицо было в крови. Глаза почти не видели. Губы разбиты. Картер присел рядом. Его костюм был идеально чист. Его пальцы имели никаких следов.
— Смотри на меня, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты смотрел, когда поймёшь, что умер. Но остался жить.
Я попытался плюнуть. Хотел плюнуть. Но изо рта вышел только сгусток крови и тишины.
Он вздохнул.
— Упрямый. Ну что ж. Тогда ломать будем больше. Парням это и так как развлечение.
Удар в висок. Глухой. Чёткий. Всё размывается. Звуки уходят.
Виски пульсируют.
Ещё один удар. Последний.
Сухой треск — будто что-то внутри черепа лопнуло.
Глаза закатываются. Тело дёргается, как от разряда.
И всё.
Тишина.
Темнота.
***
Я ещё дышал. Хрипло и рвано. Грудная клетка сжималась судорогой, каждое движение словно приносило невероятное количество боли. Рёбра ныли, но неясно, от побоев или от напряжения.
Значит, был жив.
Значит, ещё не сломался.
Но Картер знал, как это изменить.
Он не собирался позволить упрямству, гордости или чувству собственного достоинства встать у него на пути. Для него это были просто симптомы. Болезнью была моя свобода воли. И он собирался медленно и последовательно выжечь её дотла.
Я думал, что смогу пережить его.
Но время не лечит.
Четыре года я принадлежал Картеру. Кукла на нитке. Груша для битья.
Я больше не был тем наивным идиотом, что зашёл в его кабинет с холодным взглядом и горячей головой.
Я стал другим. Жёстче. Холоднее. Сильнее.
Но какой ценой?
Он ломал меня не ради мести. Не ради удовольствия.
Он лепил меня, как пластилин, по своему образу — без страха, без сомнений, без воли. Только функция служение ему.
Боль была не только физической. Она была в звуках — в капающей из трубы воде, в скрипе собственного дыхания.
В тишине, которая звенела.
Во времени, которое не шло.
Меня закрывали в бетонной коробке, где не гас свет.
Он бил в глаза, разъедал зрачки, сводил с ума.
Я не знал, сколько прошло дней. Не было ни часов, ни смены света. Тело перестало различать утро и ночь. Время было стерто. Стерто как память.
Тело покрывалось ранами.
Синяки — жёлтые, синие, фиолетовые, бурые.
Порезы — неровные, как будто ржавым лезвием.
Ожоги — пузыри, кожа лопалась, отлипала пластами.
Кровь засыхала на коже, сливаясь в коросту.
Он мучал пока от кожы ничего не оставалось, пока кости не виднелись. Затем он ждал пока это всё не заживет и не начиниал снова.