Я остановилась у окна его полуосвещенной комнаты и в последний раз наблюдала, как его отражение мерцает в стекле. У меня не было желания быть таким же вандалом, как он, — разрушать без причины. Это не месть ради мести. Это холодный расчет: за каждую жизнь, которую он разрушил, за каждую руку, которую пожал, а затем отрезал. Если бы только его уважаемые партнеры знали, что он на самом деле сделал, лишь чтобы произвести на них впечатление! Был секрет, который он хранил от всех: возможно, было что-то, что он любил больше, чем себя. Это был его собственный имидж. И прежде чем убить, мне нужно убедиться, что он сгорит здесь, если адского огня будет недостаточно.
16. Даджжаль
От лица Картера Блока
Я ненавидел грязь.
Не только физическую, но и человеческую. Грязь, которая накапливается в головах людей: беспорядок чувств, истеричные крики, соленый пот усилий в пустоту, отвратительная и деформирующая жалость. Всё это лишние и неконтролируемые переменные в формуле власти. Настоящая сила не в том, чтобы приказывать, не в грохоте орудий или ослепительном блеске золота. Настоящая сила — в том, чтобы не прикасаться руками к последствиям. Это искусство дистанции, управление через невидимое, через сам принцип существования.
Я всегда презирал Морелли и таких, как он. Они пачкали руки кровью, чтобы доказать своё право на страх. Они — инструменты. Грубые, шумные, неэффективные. Какие вещи как страх, это оружие слабых. Я работал с материалом глубже, чем плоть, глубже, чем кости. Я строил систему, в которой человек является кирпичом. Нечто идеальное, способное выполнять свою функцию без колебаний.
Когда-то я был политиком. Я и им являюсь, просто тогда я думал как один. Не тем, кого выбирают, кого выносят на щите толпы, а тем, кто пишет речи тем, кого выбирают. Архитектором, что закладывает фундамент, пока другие играют с черепицей. Меня называли архитектором национальной программы по безопасности, и именно тогда, в глубинах Вашингтонских архивов, я впервые понял фундаментальную истину: человек не имеет своей воли. Он — просто резонирующая полость, заполненная голосами.
Они считают, что их жизнь это результат личного выбора: религия, которую они приняли; политическая партия, за которую они проголосовали; философия, которую они выбрали, чтобы «освободить» себя. Это фундаментальная, самая изысканная ложь. Человек выбирает только ту программу, которую ему уже позволили увидеть.
Любая система, будь то демократия, тоталитаризм или монашеский орден, работает только через промывание мозгов.
Религия обещает вечное счастье за подчинение правилам, стирая страх смерти.
Политика обещает порядок и безопасность, стирая индивидуальную ответственность.
Философия обещает самопознание, стирая осознание того, что Я — это просто продукт среды, а не независимый субъект.
Человек всегда следует программе. Он — робот, который настолько усложнен, что верит в свою свободу. Моя задача как хирурга, просто заменить старую, хаотичную программу (семья, мораль, любовь) на новую, идеально симметричную, а главное контролируемую.
Я понял: народом можно управлять не законами, а восприятием закона. Люди не боятся репрессий, они боятся потерять смысл. Дай им смысл, да хоть фальшивый, искаженный, но убедительный и они сами выстроятся в строй. Они будут с жаром следовать приказу, даже если он уничтожает их самих, потому что в их сознании этот приказ станет долгом.
Так родилась идея психогенного оружия. Не армии, а целой нации, которая подчиняется одной воле не потому, что её заставили, а потому что ей так кажется правильным. Я хотел стереть хаос. Убрать индивидуальные отклонения, сделать из людей идеальную симфонию. Каждый из них просто мой инструмент.
Проект «ХААСТА» стал моим политическим манифестом. Я назвал его в честь древнего слова, означающего «чистое начало», предваряющего создание мира. На поверхности просто программа по восстановлению боевых кадров, финансируемая сомнительными правительственными структурами. В реальности — моя личная лаборатория для создания управляемого сознания.
Если можно переписать одного человека, если можно перепрограммировать его боль и его любовь, значит, можно переписать нацию. И если нация будет чувствовать боль, я просто изменю значение слова «боль». Она станет «долгом», «жертвой», «неизбежностью на пути к совершенству».