Кейн Хантер, этот высокомерный «антигерой», был ключевым элементом в плане, хотя он об этом и не знал. Я позволил ему подойти близко, позволил ему стать для неё тем самым «смыслом», которого она так боялась лишиться, и о котором она не смела просить у Морелли. Это идеальный эмоциональный капкан. Чем сильнее он ее «спасает», тем глубже в ней активируется моя программа. Она должна его убить в момент его наибольшего доверия. Это не только уничтожит мою самую большую политическую угрозу, но и станет психологическим доказательством моей теории.
Я нажал кнопку, активируя финальный триггер в её сознании. Программа должна дать ей последний, самый разрушительный импульс, прежде чем она выполнит команду.
Протокол Самоубийства.
Протокол Самоубийства — это не убийство себя. Это убийство той последней, хрупкой частицы, которую она считала собой. Я знал, что Кейн, сказав ей: «Я убил тебя, Аврора», невольно запустил Финальную Фазу. Он не просто раскрыл, что она не Аврора. Он заставил её вспомнить, что Аврора умерла.
Когда эта правда накроет её, Протокол завершится. Она будет знать, что ни одна из них — ни Алекс, ни Аврора — не существует.
Она вернётся ко мне, не как человек, а как концепция. Без грязи. Без памяти. Без свободы.
Это и есть моя политика будущего. Политика идеальной структуры. Нации будут говорить моими словами, любить моих героев и бояться моих врагов, потому что их эмоции будут управляемыми ресурсами. Я — строитель. Я очищаю человечество от лишнего.
Существую только я. И мой идеальный порядок.
— Марк, — мой голос был ровным, лишенным эмоций. — Установи канал. Прямая трансляция из офиса Морелли. Мне нужен полный обзор.
Аналитик, Марк, нервно кивнул и вставил в консоль тонкую флеш-карту. На главном экране мой рабочий стол мгновенно сменился на сетку из девяти камер Морелли.
Девять Гридов: Камера 1 — холл, Камера 4 — главный коридор, Камера 7 — вход в кабинет. Идеальная, геометрическая симметрия. Я мог видеть каждый потенциальный путь для Алекс.
— Проверь частоту. Мне нужна абсолютная чистота звука, когда она войдёт, — приказал я.
17. Старое новое
Алекс Романо.
Я поднималась по сервисной лестнице, как по старому знакомому маршруту.
Ступенька, выдох, ступенька, пауза.
Металл отдавал дрожью под ноги, но моё движение было выверено до миллиметра. Я шла в мёртвых зонах между датчиками и камерами, словно пробиралась по нотам давно выученной мелодии. Морелли всегда любил демонстрировать силу, но никогда толком не понимал, как её защищают. Его система безопасности была как он сам: громкая, дорогая, но до смешного предсказуемая.
На втором этаже воздух был другим: суше, холоднее. Сектор архивов дышал старыми бумагами и запертой информацией. Я сделала шаг в коридор и сразу увидела двоих у поста. Крупные, широкоплечие, лениво уткнувшиеся в монитор. Высокая зарплата за низкую внимательность.
Эти двое были не препятствием.
Я плавно сместилась в тень стены, позволяя освещению играть за меня. Тишина здесь была хрупкой; любое неверное движение как треск по стеклу. Сняв закулки на волосах, я закинула её как можно дальше от себя. Один из них пошел проверить что же это за шум.
Я подошла вплотную к другому охраннику. Левая рука стояла на блокировку головы, фиксируя её. Правая же была поставлена на боковую часть шеи. Я чувствовала, как напряжение в его мышцах мгновенно гаснет, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Без звука. Он опускается на ковер, как падает занавес в пустом театре.
Едва уловимый шорох и он разворачивается. Его глаза расширяются, но тело всё ещё думает. Рука тянется к кобуре, медленно, слишком медленно. 0.7 секунды отставания — это вечность. Я сокращаю дистанцию одним шагом и вбиваю основание ладони под его челюсть. Щелчок и темнота накрывает его быстрее, чем он успевает понять, чем обязан.
Два тела. Четыре секунды. Моё дыхание всё ещё ровное, как у человека, только что закончившего разминку.
Я разворачиваюсь и слышу звук. Что-то лёгкое и плотное ударяется о паркет. Документы. Бумага. Он звучит по-другому, чем всё остальное в этой стерильной зоне.
Ближайшая дверь приоткрыта.
Библиотека.
Там всегда пахло дорогим деревом и чужой показной культурой. Стеллажи, набитые книгами, которыми Морелли никогда не пользовался кроме как декорациями для собственного эго.
Комната пуста. Но на полу у массивного стола лежали разбросанные документы. Кожаный фолиант лежит раскрытым, рядом толстая папка, соскользнувшая со столешницы. Я поднимаю её и в долю секунды понимаю, что зря надеялась не увидеть именно этого.