Документ.
Грубая, небрежная подпись Морелли. Точно такая же стоит и от Картера Блока. Акт владения.
И моё имя вписано там через мою мать.
Я чувствую, как всё внутри будто проваливается. Но это не страх. Это математическая пустота, стерильная и ледяная.
В обмен на гарантию лояльности и устранение угрозы, связанной с будущим наследником.
Моё обучение. Мои раны. Моя преданная служба, которую я считала выбором.
Всё это было лишь частью сделки. Отданная дочь будто как строка в бюджете.
Это не предательство, кричащее и горячее. Это предательство, оформленное через канцелярию. Самое тихое. Самое смертельное.
Под папкой лежит тонкий CD-R, старый, царапаный. Его поверхность поблескивает, как застывшая рябь на воде. Я держу его на ладони, и он словно холодный ключ от двери, в которую я точно не готова входить.
Но любопытство… или нет. Это было не любопытство.
Это некий инстинкт. Привычка идти туда, куда меня, по идее, не должно тянуть.
И ещё кое-что.
кто-то явно хотел, чтобы я это увидела.
Я вставила диск в старый привод на столе Морелли. Экран ожил, мерцнул. Я тут же выключила звук не потому, что боялась услышать что-то, а потому что тишина делает вещи куда яснее.
Из темноты проступили силуэты. Я сначала не понимала, что смотрю камеры были старые, с зернистой картинкой, будто это записи прошлого века. Но фигуры были узнаваемы.
И меня ударило.
Мужчина.
Морелли.
И рядом — подросток.
Слишком худой.
Слишком напряжённый.
Слишком… знакомый.
Кейн.
Молодой Кейн.
Я не дышала. Вообще.
По их телам было видно всё: Морелли двигался как человек, который давно принял решение.
А вот Кейн — как тот, кого загнали в угол. Его плечи сжаты, взгляд мечется, дыхание тяжелое. Пот блестит на лбу, блестит так отчётливо, что даже плохая камера не может это скрыть.
Они куда-то идут. Скорее всего его ведут.
Никаких криков, никакого сопротивления. Кейн слишком молод, слишком потерян. Он тогда ещё верил людям. Ему.
Картинка дёрнулась и погасла.
Я автоматически выдохнула думала, запись закончилась.
Но нет.
Экран снова вспыхнул.
И то, что я увидела, заставило меня окаменеть.
Тот же подросток.
Те же глаза полные не страха, а отчаяния, которое он пытается скрыть.
Тот же пот на висках.
Но теперь он был привязан.
К металлическому каркасу.
Головой вниз, как животное перед разделкой.
Слишком много слишком белого, больничного света.
Слишком много рук вокруг него.
Слишком много тени от тех, кто работал по очереди, словно отрабатывая учебный норматив.
Я видела его лицо, и этого было достаточно.
Кейн. Пытающийся не кричать.
Преданный.
Сломанный.
Я чувствовала, как мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Не потому что я не знала на что способен Морелли. А потому что это была правда, которую я пыталась не видеть. Правда, которая касалась меня куда ближе, чем я позволяла себе думать.
И если он сделал это с ним…
То что он сделал со мной?
Мне не пришлось долго гадать.
Проигрыватель дёрнулся, как будто его перехватил кто-то другой. Картинка рванула, дрогнула и вспыхнула белым.
И за долю секунды до того, как изображение снова обрело форму, я услышала крик.
Раздирающий, звериный, вывернутый наизнанку болью.
Мой.
Я застыла. Грудь дернулась, как будто меня ударили током.
Это была запись, но тело реагировало так, словно в меня закричали вживую.
Экран вернулся и тут мир начал рассыпаться.
Острый укол иглы всё ещё звенел в моём предплечье, даже сейчас. Тело помнило боль лучше, чем я сама. Я прислонилась спиной к холодной стене, шершавый бетон впивался в кожу, единственная точка реальности, за которую я могла держаться. Всё остальное дрожало, скручивалось, ломалось.
«Дыши, Алекс», — голос мужчины звучал спокойно, но это спокойствие было фальшивкой. Я тогда не видела его лица, но чувствовала его присутствие такое густое, тяжёлое, как яд в воздухе.
На экране мелькали кадры лаборатория, коридор, кресло с ремнями и они смешивались с тем, что творилось у меня в голове. Я уже не различала, что было записано, а что я пережила.
Моё отражение на металлическом шкафу в углу дрогнуло.
Один миг — я.
Следующий — не-я: чёрные пустые глаза, оскал, который не мог принадлежать человеку. Я моргнула — и чудовище исчезло.
Но крик остался.
Женский. Разорванный.
Мой.
Я тогда царапала кожу руки, бедра, лицо, пытаясь удалить что-то, что, казалось, шевелилось под кожей. Но это было не внутри тела. Это было внутри разума.