Зато я видел, что в центре светового пятна, прямо на полу сидит человек.
Под моими подошвами то и дело поскрипывали мелкие камешки, вместе с пылью усыпа́вшие идеально ровную поверхность. Шагу на двенадцатом, правая нога поехала на мусоре, и я чуть не упал. Там, где подмётка, скользя, счистила грязь, показался гладкий, как стекло, чёрный каменный пол с мерцающими алыми искрами.
Необычное освещение и полумрак дезориентировали. Мне казалось, что человек находится в нескольких метрах. Но на самом деле я шёл к нему минимум полторы минуты.
К ней.
Женщина сидела спиной к окну и, низко согнувшись, рисовала. Это было видно по характерному движению руки. Над чем она работала рассмотреть не удавалось: лист терялся в тени. К тому же я остановился слишком далеко. Подойти ближе мешал запах, обволакивавший женщину, как кокон: нежное благоухание живых цветов, слитое с ядовитым смрадом давно немытого тела.
— Добрый день, — вежливо произнёс я, стараясь не вдыхать глубоко. — Меня зовут…
— Разве это имеет какое-то значение? — Голос женщины оказался неожиданно глубоким и звучным.
Она продолжала рисовать. Длинные тёмные волосы грязными свалявшимися прядями закачались над листом бумаги, когда женщина начала что-то заштриховывать.
— Простите, я…
— Пришёл сюда по просьбе главы артели, сообщить, что проблем со страховой выплатой не будет, — отрешённо проговорила художница, не отрываясь от рисунка.
— Он вам позвонил? — разозлился я. Спрашивается, ради чего тащился в эту дыру? Чёртов старый…
— Председатель не сделал бы этого, даже будь у него такая возможность, — остудила мою ярость женщина. — Он слишком боится. Они все боятся.
— Чего?
— Если их спросить, они не ответят, потому что сами не понимают. Но в действительности, они боятся меня, — в её голосе на мгновение прозвучало непонятное веселье. После женщина продолжила говорить так же спокойно и отстранённо, как и раньше: — странно, вроде бы я не рисовала их такими.
— Признаться, не вполне понимаю, о чём вы говорите, — я вдруг ощутил усталость от долгой ходьбы, депрессивного посёлка, его обитателей, председателя и этой сумасшедшей. Захотелось курить. — Но раз вы уже все знаете, позво…
— О рисунках, — в очередной раз бесцеремонно перебила женщина. — Я придумала и нарисовала все: селение, людей…
Не отрываясь от своего занятия, она зашарила свободной рукой по полу. Лишь после этого жеста я заметил разбросанные бумажные прямоугольники, темно-розовые от падающего из окна света. Ухватив сразу несколько, женщина небрежно кинула их в мою сторону.
Листы, подняв пыльное облачко, шлёпнулись практически у ног. Я подобрал их. На ощупь бумага оказалась шершавой и очень плотной, почти как тонкий картон. А ещё она была тёплой.
— Очутившись здесь, я скучала, — вновь заговорила женщина, — и начала рисовать. Дом за домом, человека за человеком…
Повернувшись, чтобы на листы попадало больше света, я посмотрел на рисунок, оказавшийся сверху.
Меня нельзя назвать знатоком или даже ценителем живописи. Тем не менее, оказываясь в другой стране — в отпуске или, изредка, в командировке, — я, как полагается культурному человеку, непременно посещал музеи и художественные галереи — для расширения кругозора. Я видел подлинники признанных мастеров: от да Винчи до Кандинского. Некоторые картины произвели на меня глубокое впечатление. Но ни одна из них не могла даже сравниться с тем, что сейчас было в моих руках. Я вмиг прозрел и осознал, что творцы, которых критики и восторженные почитатели превозносили как гениев, оказались посредственностями. Гениальный художник был, есть и будет во все времена один. Здесь, на краю света, в рыбацкой деревушке, которую даже не найти на карте.
Женщина рисовала углем или карандашом — признаться, не вполне понимаю разницу между ними. Этим простым средством она творила волшебство. Её рисунки были живыми. Не сходными с фотографиями, как работы художников-гиперреалистов, а наполненными жизнью, мыслями и эмоциями. И они странным образом затягивали, превращая зрителя в участника.
На первом художница изобразила уже знакомую мне лавку. У прилавка стояли владелец, ещё не старая женщина с расплывшейся фигурой и девочка лет пяти. Скользнув по ним взглядом, я вдруг оказался там: вновь ощущал запах продуктов и сырости, видел кружение пылинок в тусклом солнечном луче, косо падающем сквозь узкое немытое окошко возле кассы.
И чувствовал.
Хозяин магазинчика считал стоимость покупок, страдая от сильной ноющей боли в ногах. Казалось, кто-то сначала вытягивал кости от колена и ниже, а после медленно выкручивал их, словно влажное бельё. Старик уже дважды в этот день натирал голени липкой желтоватой мазью, но она совершенно не помогала. Владелец лавки надеялся, что боль немного утихнет, когда вечером он сядет у разогретой железной печи и обмотает ноги старым шерстяным одеялом. Но до этого момента было далеко…