Подразделение больницы, которым руководил Анатолий Петрович, официально называлось «отделение интенсивной терапии, анестезиологии и реанимации». Работа в нём предъявляла к персоналу особые требования, и случайные люди в отделении не задерживались. Материальная компенсация за более тяжёлые условия труда в сравнении с другими подразделениями, была относительно невелика, и здесь всегда были вакансии.
Новая медсестра легко вошла в коллектив, показав и отличные профессиональные навыки, и готовность к напряжённой работе, без нытья и халтуры, со ссылками на усталость, маленькую зарплату, недооценённость и прочее. Она просто делала свою работу, и делала её быстро и хорошо.
Несмотря на двое родов, Рита сохранила к своему возрасту и стройную фигуру, и лёгкость движений, и какую-то неуловимую общую грациозность. Улыбчивая, общительная, всегда в хорошем настроении, никогда никому не отказывающая в помощи, новая медсестра быстро стала «своей» в коллективе отделения.
С заведующим Рита изначально, что называется, держала дистанцию. Во-первых, это предписывалось служебной иерархией, которая в медицине, конечно, не как в армии, но в силу юридического разделения ответственностей имеет место быть, а потому в ряде случаев соблюдается не менее строго.
Во-вторых, разница в возрасте порядка 30 лет, диктовала уважительно-отстранённые отношения, но никак не дружеские. О панибратстве же и речи идти не могло. Это было бы серьёзными нарушением как профессиональной этики, так и её собственных представлений о морали.
В-третьих, Рита не первый год работала в медицине. Закрытое сообщество, постоянное совместное ночное пребывание, работа в весьма порой небрежной и наскоро накинутой одежде, ночёвки где попало и с кем попало, и нередко на одном диване по принципу «попа к попе», когда понятие разнополости с одной стороны незаметно нивелировалось; («Люся, подтяни мне штаны; видишь же – я работаю и руки заняты. Михал Борисыч, подайте-ка мне юбку где-то там, за креслом упала»), а с другой, стрессовая работа требовала снятия напряжения, и одних сигарет для этой цели порой было недостаточно.
Но постепенно отношения между Ритой и Анатолием Петровичем стали более доверительными, а после их и вовсе стало возможным назвать дружескими. И даже весьма дружескими.
Просто надо представить, как это всё происходит. Как затихают дневные звуки обычной, рутинной жизни больницы, и весь ваш мир ограничен теперь лишь сверкающим кафелем стен, чёрными окнами, да закрытыми дверьми реанимации. И только мерные звуки работающей аппаратуры нарушают ночную тишину. Вы словно в магическом круге света дежурной лампы; буквально на ваших глазах, происходит таинство вечной борьбы жизни со смертью, и вы непосредственные участники этой борьбы. И более нет в мире никого и ничего.
В такой обстановке люди склонны к искренности и откровенности, особенно, когда в усталом сознании реальность настоящая начинает смешиваться с реальностью представлений и рассказов, а обычные контролирующие факторы уже более не держат привычные барьеры. И постепенно новая медсестра и заведующий стали всё более открываться друг другу.
Анатолий Петрович любил беседовать с Ритой. На дежурстве они могли проговорить всю ночь, просто сидя рядом, ни разу даже не коснувшись друг друга. Общение их было лёгким. Новые друзья были в состоянии часами говорить на любую тему, и мнение друг друга было им интересным. Они советовали друг другу книги и фильмы, которые произвели на них впечатления, а потом с увлечением обсуждали их. Анатолий Петрович, например, внезапно открыл для себя мир аниме, а Рита мир серьёзной литературы. Они с одинаковым интересом могли говорить и о проблемах воспитания детей, и о проблеме человеческого общения. О меняющейся погоде в мире, и об изменчивости моды. Он рассказывал ей о своих поездках и путешествиях, а она слушала его с искренним интересом и задавала неглупые вопросы. Рита думала быстро и нетривиально, сходу улавливая суть, и Анатолий Петрович наслаждался этими беседами с ней. Но главное, он почти физически ощущал, как стали быстрее «проворачиваться шестерёнки» в его собственном сознании; он явно стал думать быстрее и легче. Свежее и ярче стала его эмоциональная восприимчивость и чувства вообще. Сейчас он мог почти так же, как в юности, радоваться первому снегу или любоваться буйством осенних красок. Он стал нередко подпевать радио в автомобиле, и легко теперь отвечал улыбкой на улыбки окружающих. У него даже изменилась походка, а с лица исчезло постоянное выражение озабоченности, смешанное со скукой и какой-то тоской.