Ритикара
Байга, бежавшая впереди, остановилась. Подняла голову, заострила ушки, тело напряглось. Её озабоченность передалась бежавшей следом Троске, которая также остановилась и повернула морду в ту же сторону, в какую смотрела Байга.
Что-то увидели. Или учуяли незнакомый запах. Но не побежали вперёд, а остановились, словно ожидая реакции хозяина.
Димир аккуратно снял с плеча ружьё. Не просто так они остановились, впереди кто-то есть. Не медведь, на него бы они реагировали иначе. И не олень, который тоже не безобиден. И не росомаха, у которой зрение не хуже, чем у собак, она бы завидев их, спряталась на дереве, и собачьи взгляды отслеживали бы её там.
– Аху, аху, – подбодрил он.
Они бросились вперёд, но без лая, словно уведенное или почуянное где-то впереди, между деревьев не пугало, а только настораживало.
Собаки дружно перепрыгнули через распластавшийся на земле полусгнивший ствол могучей некогда сосны, и разразились призывным лаем – звали хозяина. Не потому, что завидили добычу или опасность, а потому, что не знали, как реагировать на уведенное.
Димир поспешил.
Среди сосен, на усыпанной хвоей земле, лежала бездвижная молодая женщина.
В секунду подскочил к ней и наклонился. Прикоснулся пальцами к шее – жива ли? Почувствовал ритмичные импульсы и резко поднялся.
Женщина, да ещё городского вида, одна в лесу, за десятки километров от ближайшего жилья? Откуда взялась?
– Троске, след, – скомандовал он. Собака молодая, но толковая, нюх отличный, быстро покажет, откуда эта женщина пришла.
Собака сразу поняла, что требуется. Подошла к лежавшей на земле женщине, с сожалением посмотрела на неё и рысцой побежала на юго-запад, туда, откуда тянулась цепочка следов, которые Димир мог рассмотреть и без собаки. Велел Байге охранять лежавшую женщину и побежал за Троске. Там могут оказаться другие люди, которым помощь важнее, чем этой женщине, которая худо ли бедно, но дышит.
Через несколько минут Троске привела его к Вельме, небольшой речке, петлявшей меж деревьев. Песчаный берег Вельмы хранил следы, оставленные женщиной. Вот место, где она вышла, нет, выползла, на берег. Отпечатки ног и рук перемешивались. Тут она первый раз попыталась стать на ноги, но не получилось, рядом отпечатки рук: упала. Встала, должно быть, собрала остатки сил, и пошла вперёд, то есть – куда глаза глядят. От этого места – в какую сторону ни иди, до жилья за сутки не дойдёшь и на крепких ногах. А она – городская, куда ей. Более никого не было.
Димир побежал назад, к лежавшей на земле женщине. Потом разберёмся, откуда она.
Прикоснулся к её одежде: мокрая насквозь. В реке искупалась. Что ли, через реку вплавь, прямо в одежде рванулась? Или с лодки упала? А лодка откуда? Выше по Вельме ни одной деревни нет.
Он быстро раздел женщину, отметив про себя, что молодая и красивая. Городская барышня, конечно, не замужняя, кто жену в такую даль одну отпустит? Оставил в одном белье, которое – так уж и быть – не тронул, чтобы эта барышня, если очухается, не обиделась. Бельё было непонятное, тонкое, чуть ли не прозрачное, смысла никакого, разве такое согреет?
Снял с себя кафтан и стёганку, которую тут же натянул на барышню. С тела, тёплая, пусть погреется.
Из рюкзака достал мешок, в который он давеча шишки кедровые собирал, и натянул ей на ноги. Не бог знает, что, но лучше, чем в мокрых штанах. Бечевой обвязал мешок, получилась какая-то несуразица, но кому какое дело? В лесу не до красоты. Лишь бы живым остаться. В прошлом году он нашёл околевшего мужика. В лохмотьях, тощ, как после тифа. Должно быть, каторжный. Как его только волки не съели? Димир похоронил его и Начальнику рассказал. Тот, однако, интереса не проявил, хоть и в книгу о страшной находке записал.
– Если бы мне кто прислал, что человек пропал, я бы пошёл освидетельствовать, может это тот, кого ищут – объяснил он. – А если не ищут, значит нет человека. Ибо если есть человек, то он к какому-нибудь делу приложен. Вот ты, например, к лесу приложен, что велено охраняешь, казённое жалование получаешь. Каторжник – и то к своей каторге приложен, о нём полный отчёт должен быть. Дед, по многости лет своих с печи не слезающий, к дому своему, к семье приложен. Ежели – не дай Бог – пропадёт – баба всполошится, дети кругами забегают. А тут – никто не всполошился. Значит, ни к какому месту не приложен был. А что за человек, который ни к какому месту не приложен? Что есть, что нет.