Мэри Флетчер и Рейчел Дональд заводят разговор о детях. У Мэри четырехлетний сын и дочка двух лет. У Рейчел двое мальчиков, одному три года, второму – полтора. Их беседа на эту тему затягивается до самого конца вечера. Они вспоминают первые шаги и первые слова, бессонные ночи и болезненные трещины на сосках. Время от времени то одна, то другая включает в разговор и меня.
– Вы, как итальянка, наверняка мечтаете о большой семье, – в какой-то момент изрекает Мэри.
Я улыбаюсь и отвечаю, что не уверена. Итальянка? Мать большого семейства. Я не та и не другая. И не хочу быть ни той ни другой. Я хочу быть собой. И хочу надеяться, что в один прекрасный день я ею стану.
– Простите нас, Марина, – говорит Рейчел, – вам наверняка скучно слушать наш разговор. Боюсь, такое случается со всеми нами. Как только у вас появляются дети, вы просто не в состоянии говорить о чем-то другом.
Похоже на то.
Подростком я всем заявляла, что у меня никогда не будет детей. Хотя так не думала. Вернее, я вообще об этом не думала. Я говорила это лишь затем, чтобы вызвать негативную реакцию. Теперь же, когда я задумываюсь на эту тему, во мне нет прежней уверенности. Например, я смотрю через стол на Фрэнка – он видит меня краем глаза и даже умудряется улыбнуться мне, хотя сам слушает Мэри, – и представляю нас в роли родителей. Фрэнк и Марина (или Стефани) и их ребенок/двое/трое детей… Но этот образ попал сюда из параллельной вселенной, где у Фрэнка идеальная работа, где я счастливая домохозяйка и мать, где у нас есть домик в сельской местности.
Неужели внутри меня дремлет материнский инстинкт? Только не в данный момент. Разве раньше я ощущала его? В детстве – может быть, но точно не помню. К тому же дать жизнь ребенку в мире, в котором я провела последние четыре года, на мой взгляд, сродни преступлению. Возможно, материнский инстинкт стал жертвой алкоголя, который я пила, или наркотиков, которые я принимала, или мужчин, которые избивали меня и начисто его из меня вытрахали. Хотя, кто знает, вдруг он жив? Вдруг он просто дремлет, дожидаясь момента, когда ему будет безопасно появиться из темноты… Да, похоже, так оно и есть.
Я беру свой бокал в обе ладони и, сделав глоток вина, задумываюсь. В моем животе разлито приятное тепло. На губах играет усталая улыбка, которая привлекает к себе внимание Рейчел.
– Пенни за твои мысли, – говорит она.
– К сожалению, – самодовольно отвечаю я, – они не продаются.
Учитывая мое недавнее прошлое, это звучит довольно странно.
Взявшись под руку, они пересекли Оксфорд-стрит. Толпы покупателей схлынули, остались только бездомные, которые устраивались на ночь на мокрых картонках в дверях магазинов. На скамейке, с банками пива в руках, сидели двое пьяниц и громко о чем-то спорили. Третий справлял нужду на недавно высаженное деревце.
– Что-то не так? – спросила Петра.
– Я просто подумал о том, что мне сказал Джон.
– Что именно?
– Он сказал, что ты очень скрытная.
Петра подавила в себе желание возразить.
– Неужели?
Фрэнк кивнул:
– Ему показалось, что ты постоянно уходила от ответов на его вопросы.
– Может быть, но ты ведь сам знаешь, в чем дело. Будь я учительницей или врачом, я наверняка была бы откровеннее. Но он – аналитик из Сити, я же плохо его знаю и должна тщательно следить за тем, что говорю. Информация – это валюта.
– Ему показалось, что твоя осторожность распространялась и на личные вопросы.
– Очень может быть. Я не настолько хорошо его знаю, чтобы обсуждать с ним личные вещи.
Пройдя мимо американского посольства на Гросвенор-сквер, они зашагали по Саут-Одли-стрит. Вскоре молчание сделалось невыносимым. Петра не выдержала первой.
– В чем дело? – спросила она. – О чем ты думаешь, Фрэнк?
– Неважно.
Ответ больно задел ее. Она остановилась и заставила его посмотреть ей в глаза.