Фрэнк озадаченно смотрит на меня. Наверное, потому, что не привык слышать от меня такие признания.
– Что-то не так? – спрашиваю я его, когда молчание начинает затягиваться.
– Мне казалось, ты единственный ребенок в семье.
– Что?
– Ты говорила мне, что ты единственный ребенок в семье. А теперь упомянула братьев и сестру…
Я чувствую, что краснею. С моих губ готовы сорваться слова опровержения, но я вовремя ставлю им заслон. Я не могу лгать Фрэнку. Тем более сейчас. Не в момент, когда мы исповедуемся друг другу. Я уже и так налгала выше крыши, и мне не хочется испоганить ложью чувства, в которых я признаюсь ему. И все же я не могу сказать ему всей правды. Похоже, Фрэнк прочел что-то на моем лице. И мы оба знаем: настал поворотный момент.
Я делаю глубокий вдох.
– У меня были два брата и одна сестра. Теперь у меня только один брат, но мы не общаемся. Моих родителей тоже нет в живых.
Мои слова доходят до него не сразу.
– Почему ты раньше этого не говорила?
– Потому что не могла. И сейчас не могу. Вернее, не должна.
– Почему нет?
– Потому что это опасно для нас обоих.
Он с прищуром смотрит на меня.
– Чем ты занимаешься, Марина?
Я прикусила губу и тяну время.
– Когда ты говорил мне то, что сказал, ты ведь не шутил?
– Нет, конечно.
– Вот и я тоже не шутила. Что бы ни случилось, помни о том.
– А что должно случиться? – спрашивает Фрэнк.
– Пока не знаю.
– Послушай, я…
Я прикладываю палец к его губам, не давая ему договорить.
– Лучше не спрашивай. Не вынуждай меня лгать. Только не сейчас.
Похоже, он не знает, что сказать в ответ, и вместо этого смотрит в сторону.
– Я хочу быть с тобой, – говорю я ему. – Вот почему я должна быть честной. Если хочешь быть со мной, ты не должен мешать мне быть честной.
Он не отвечает на мои слова, но я и не жду.
И тогда я задаю последний вопрос:
– Если б нам потребовалось исчезнуть, скажи, ты мог бы с этим жить?
Саксофонист у подножия эскалатора на станции «Пиккадилли-серкус» играет вещь Глена Миллера «В хорошем настроении». Пассажиры бросают монетки на грязное одеяло, которое он расстелил у своих ног. Акустика станции восполняет убогость исполнения.
Петра посмотрела на часы. Она явилась на пять минут раньше назначенных четырех. Поднявшись на эскалаторе наверх, прошла через турникет и – как и велел ей Реза Мохаммед – направилась к телефонам-автоматам. Оба мужчины были уже там. Миркас и Юсеф. Оба кивнули ей, но не сказали ни слова.
Пройдя по Шафтсбери-авеню, они свернули на Уордор-стрит. Петра, как могла, пыталась не думать о близости к своему прошлому. Здание, в которое они вошли, в бытность ее Лизой, когда к ней в гости пришел Кит Проктор, только строилось. Теперь оно было открыто. Снаружи фасад навевал смутные мысли о стиле ар-деко, но внутри это был обычный лабиринт безликих офисных помещений. Первый этаж занимали ресторан и бар: оцинкованные столы, белые стены, обилие стекла, острых углов и пустого пространства. Входом на верхние этажи служила дверь слева от ресторана. Если верить медной табличке рядом с дверью, в здании расположились кейтеринговая фирма, кинокомпания под названием «Юникорн филмз», турагентство, администрация одной швейной фирмы и секретарское агентство.
Турагентство располагалось на верхнем этаже. Интересно, подумала Петра, не проще ли было заказать билеты в офисе «Ар-Джей-Эн трэвел»? Скорее всего, такая конспирация – часть тех строгих мер безопасности, на которых настаивал Серра. Все должно быть раздельно. Разделяй и властвуй. Не допускай, чтобы одна часть плана ставила под угрозу другую и тем самым весь план целиком.
Офис имел форму буквы Г. На стенах над спинами клерков висели плакаты с изображением полей для игры в гольф на Бермудах и развалин мексиканских пирамид. Юсеф обратился к тощей женщине в поношенном бирюзовом кардигане. Из угла ее рта торчала сигарета. Покопавшись в выдвижном ящике, до отказа забитом бумагами, она вытащила пакет – вернее, пухлый конверт, скрепленный резинкой, – и вручила Юсефу. Тот положил его во внутренний карман своего нескладного серого пиджака.