– Все нормально, – с кислым лицом сказала я и неловко почесала щеку. Мне даже не хотелось препираться. Настроение не позволяло.
– Знаю я твое “нормально”. Потом будешь ходить и обижаться. Давай, так и быть, выслушаю тебя, – смилостивился друг, и бросив короткий взгляд на экран телефона, повернул его ко мне чтобы показать модель и номер машины. – Это твое, приедет через семь минут. Запомнила? – он дождался моего слабого кивка и спрятал смартфон в заднем кармане джинс. – Давай пока на улицу выйдем.
Я кивнула и первой поплелась к выходу. Впрочем, через секунду Илья нагнал меня и продолжил выпытывать что же со мной не так. Раньше он бы обрадовался тому, что мне, в кои то веки, не хочется выплеснуть на него все накопившееся, а теперь наоборот настаивает на этом. Неужели в нем проснулся мазохист? И почему же так не вовремя?
Когда мы вышли на улицу, Сухарев так спешно вытащил из кармана серой толстовки пачку сигарет, будто не курил по меньшей мере год, а не несколько часов, и затянулся, чуть щурясь. Потом он покосился на меня и поморщился, выпуская изо рта густую струю дыма. А я лишь подумала, что одному несчастному таксисту вскоре придется наслаждаться не самым приятным ароматом.
– Нет, по этому я точно скучать не буду, – нечаянно произнесла я вслух и немного смутилась. Не должен этот наглый тип знать, что я страдаю от того, чего так долго и упорно ждала.
– Что? – громко спросил Сухарев и усмехнулся, явно что-то заподозрив.
– Дядь Вова курил. Не буду по этому скучать, – отмахнулась я, все еще надеясь на низкий интеллект Ильи. Но, кажется, он начинает эволюционировать.
– Причем тут мой отец? Ты его два раза за все каникулы видела, – уже не скрывая насмешки сказал друг. – Да ладно, ты из-за меня что ли рыдать собралась?
– Нет.
Но на мой ответ он плевал с высокой колокольни. Сухарев только расхохотался, да так громко, что люди, проходящие мимо, с интересом поглядывали на нас. Как будто мы устроили цирк на свежем воздухе. И я была главным клоуном, которому наспех нарисовали на лице расчудесную физиономию, выражающую вселенскую тоску и отчаяние. А Сухарев, без сомнения, чего-то нанюхался, раз смеялся, глядя на эту унылую картину.
– Тише ты! – шикнула я, но Илью это мало беспокоило.
– Нет, Марти. Если ты плачешь от любви ко мне, то я, так и быть, побуду твоей жилеткой, – предложил он и попытался притянуть меня в свои объятия, но я уперлась руками в его грудь, при этом стараясь сделать ему как можно больнее. Пальцами надавила на ребра, но ему, видимо, было все равно.
Мне уж очень не хотелось принимать поражение. Тем более Сухарь не выглядел так, будто тоже будет скучать по моему присутствию в своей каморке. Если бы он проронил скупую мужскую слезу, я бы, может, и подумала, но этому барану явно было не до грусти. Он искренне веселился.
– Не надо мне твоей жилетки. Вообще, завтра утром ты сам поймешь как без меня плохо живется, – мстительно заявила я.
– Как может быть плохо спать на кровати?
Весь прошлый год Илье приходилось довольствоваться старым жестким диваном, который, при этом, имел не самый приятный запах. Я неоднократно пыталась помыть его, но ароматы старости никуда уходить не желали. К тому же, одной-единственной ночи, проведенной на этом позоре интерьера, хватило, чтобы у меня наутро ужасно болела спина. Удобнее было бы спать на скамейке в парке, но Сухарев стойко выдержал это испытание длиною в год. Наверное, поэтому у него такая прямая осанка. Как у аристократа. Хотя характеру Ильи больше подошел бы образ старого дряхлого алкаша, скрюченного в креветку.
– Ну и спи на своей кровати. А потом заваривай “доширак”, – с видом победительницы я двинулась к парковке, предполагая, что вот-вот прибудет такси.
– Мать передала мне котлеты. Уж разогреть их я смогу, – снова догнал меня Сухарев, небрежно таща за спиной оба наших чемодана. Сигарету он держал в зубах, и, к моему удивлению, почти не шепелявил.
– И что дальше? С твоим аппетитом мамины котлеты уйдут за два дня, – сказала я, после чего в притворном ужасе выпучила глаза, – Только не говори мне, что ты начнешь готовить. Серьезно, я переживаю за тебя. И за квартиру. Она мне все-таки как родная уже.