Рони заняла своё место, и ужин начался.
Блюда подавались одно за другим. Какой-то изысканный суп, рыба под соусом, овощи, приготовленные так искусно, что Рони даже не сразу поняла, что именно ест. Всё было вкусно, но она почти не чувствовала вкуса, слишком сосредоточенная на разговорах вокруг.
— Как прошёл твой день, дорогая? — спросила мама, обращаясь к Рони.
— Отлично, — Рони оживилась. — Я каталась на велосипеде, спустилась к пляжу. Там была куча ребят моего возраста. Мы играли в волейбол, болтали. Очень весело.
— О, как замечательно, — мама улыбнулась. — Я рада, что ты нашла компанию.
— Пляж? — Эвелин подняла взгляд, и в её голосе послышались нотки чего-то холодного. — Полагаю, вы имеете в виду тот участок берега, где собирается местная молодёжь?
— Да, — Рони кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Беатрис посоветовала мне туда съездить.
— Понятно, — Эвелин отпила воды из хрустального бокала, и Рони показалось, что она делает это с особой медлительностью, нарочитой. — Беатрис добрая женщина, но иногда её представления о подходящем обществе несколько... ограниченны.
Рони почувствовала, как гнев вспыхивает в груди, горячий и неожиданный.
— Они очень хорошие ребята, — сказала она, стараясь держать голос ровным. — Дружелюбные и открытые.
— Я не сомневаюсь в их дружелюбии, — Эвелин слегка улыбнулась. — Просто, дорогая, вы должны понимать, что теперь вы часть семьи Грейсонов. А это предполагает определённый... статус. Определённые ожидания. Общество, которое вы выбираете, отражается на всей семье.
— Бабушка, — Александр мягко, но твёрдо вмешался. — Рони просто познакомилась с местными ребятами. Это нормально. Она здесь недавно, ей нужны друзья.
— Конечно, конечно, — Эвелин кивнула, но Рони видела, что она недовольна. — Я просто хочу, чтобы девочки понимали, в каком мире они теперь живут. Есть границы, которые существуют неслучайно. Они помогают сохранять порядок, стабильность.
— Порядок? — Рони не сдержалась. — Вы имеете в виду, что есть люди, с которыми мне можно общаться, и люди, с которыми нельзя? Просто потому, что их родители работают, а не владеют отелями?
Повисла тишина. Мама побледнела, Ева уставилась в свою тарелку. Эвелин смотрела на Рони с выражением лица, которое невозможно было прочитать.
— Я понимаю, что мой взгляд на мир может показаться вам старомодным, — сказала Эвелин наконец, медленно и отчётливо. — Но я прожила долгую жизнь и видела, как рушатся семьи, когда люди забывают о своём месте. Это не вопрос превосходства, дорогая. Это вопрос совместимости. Разные миры, разные ценности, разные ожидания. Смешивать их редко приводит к чему-то хорошему.
Александр положил салфетку на стол, и жест этот был почти резким.
— С уважением, Эвелин, но я не согласен, — сказал он, и в голосе его звучала твёрдость, которую Рони не слышала раньше. — Рони права. Люди это люди, независимо от того, сколько денег у их родителей. И если она нашла друзей среди местных ребят, я считаю это замечательным. Ей будет легче адаптироваться.
Эвелин посмотрела на внука долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнула, почти незаметно.
— Как скажешь, Александр, — произнесла она ровно. — Ты глава этой семьи. Я лишь высказываю своё мнение.
Остаток ужина прошёл в натянутом молчании. Рони ковыряла вилкой еду, не чувствуя аппетита. Мама несколько раз пыталась завести разговор на нейтральные темы, но всё быстро затихало. Когда наконец десерт был подан и съеден, Эвелин поднялась из-за стола.
— Предлагаю переместиться в гостиную, — сказала она. — Беатрис приготовит нам чай.
Мама, Александр и Ева последовали за ней. Рони осталась сидеть, чувствуя себя уставшей и раздражённой. Она не хотела идти в гостиную, слушать вежливые разговоры ни о чём, притворяться, что всё в порядке.
Она встала и молча вышла из столовой, направляясь в свою комнату. В коридоре было тихо и пусто. Её шаги гулко отдавались на мраморном полу. Рони дошла до своей двери, открыла её и вошла внутрь, закрывая за собой. Села на кровать, обхватив колени руками.
Эвелин отнесла её к низкому сословию. Это звучало так архаично, так нелепо, что хотелось смеяться. Но смеяться не получалось. Потому что где-то глубоко внутри Рони чувствовала, что старуха не просто высказала своё мнение. Она обозначила границы. Она дала понять, что Рони не вписывается в их мир. И это ранило сильнее, чем Рони хотела себе признаться.