— Подонок, — прошипел он.
Таких негодяев в мире хватало.
Медленно вытащив из кармана жилета часы, граф понял, что следует торопиться. Охота на сутенера заняла больше времени, чем он рассчитывал, а нужно еще было успеть вернуться к Валентине на улицу де ла Луа. Сегодня они пошли в оперу, но в начале второго акта Людовико отправился утолять голод. Валентина же продолжала слушать «Севильского цирюльника», новомодную комедию с едкой сатирой и грубыми шутками третьего и четвертого сословия. Графу такие представления были не по вкусу, и он полагал, что мода на них скоро пройдет, но ему было интересно, что Валентина скажет о композиторе, синьоре Россини.
После событий в Мадриде Людовико, выходя на охоту, предпочитал оставлять жену в безопасности, чтобы она была все время окружена большим количеством людей. Он не только боялся, что на нее может напасть какой-то сброд, но и не хотел, чтобы она попала в руки инквизиции. Лучше, чтобы все могли подтвердить — графиня фон Карнштайн не могла участвовать в преступлениях супруга и ничего о них не знала.
Людовико осторожно, чтобы не испачкать лакированные туфли, перешагнул через лежавшего без сознания сутенера и отступил в Тень. Так ему потребуется всего лишь пара мгновений для возвращения в оперу. Вампир успел проскользнуть в ложу еще до финального выступления графа Альмавивы. Валентина опустила бинокль, в который смотрела на сцену, и молча обернулась к мужу.
Людовико взял ее за руку и на мгновение позабыл о жестокости и грязи, которые их окружали, и не только в зловонном переулке, но здесь, в театре Монтансье, где аристократы и купцы умело заглушали вонь своего греха духами. Валентина, сжав его пальцы, погладила мужа по щеке. Он заметил в ее глазах жалость. И отвернулся.
Хотя днем было тепло, с заходом солнца похолодало, да еще и поднялся легкий ветерок. Никколо знобило, но он не решался покинуть широкий балкон. За застекленной дверью в зале горел яркий свет, у окон фланировали пары, и никто не замечал юношу, укрывшегося в темноте. Гости явно развлекались, но их разговоры и смех почти не доносились до Никколо, как и музыка. Люди на приеме казались ему скорее привидениями, чем представителями высшего света из плоти и крови. Ему не хотелось идти на прием к герцогу Сульмонскому, который сейчас гостил в Париже вместе со своей скандально известной женой Паулиной. И все же Никколо принял приглашение, потому что еще дожидался ответа Обри, а в одиночестве его истязала тоска, свинцовым покрывалом окутывая душу.
Юноша сделал еще глоток шампанского, но напиток и в этот раз показался ему безвкусным. Шевалье был на балконе один: если кому-то из гостей хотелось покинуть душный зал, он отправлялся на ярко освещенную террасу, где ждали слуги в ливреях и красовались настоящие произведения искусства, вырезанные шеф-поваром из мякоти арбуза. Облокотившись о перила, Никколо прикрыл глаза. Он сам не знал почему, но в последнее время шумные толпы людей раздражали его, хотелось держаться от них подальше.
Балконная дверь распахнулась, и юноша оглянулся, предполагая, что это пара влюбленных, которые решили уединиться, чтобы насладиться друг другом, но оказалось, что на балкон вышла девушка. Ее очертания виднелись на фоне освещенного стекла, но лица разглядеть было нельзя. Тем не менее Вивиани сразу же понял, кто это. Душу пронзила острая боль.
— Никколо? — изумленно прошептала девушка, подходя к итальянцу.
На мгновение Никколо подумал было о том, чтобы сбежать, просто перепрыгнуть через перила и скрыться во тьме парка, по наваждение тут же отступило.
— Валентина… — Он опустил бокал на перила.
Сделав еще один шаг к нему, девушка склонила голову набок. Она была прекрасна. Бордовое шелковое платье подчеркивало ее формы, и Никколо почувствовал, как от боли и вины у него сжимается сердце. Он не мог дышать, и ему хотелось лишь протянуть руку и коснуться ее светлых локонов, ее нежной кожи… Пальцы свело судорогой, и юноша спрятал руку и карман.
— Никколо, это действительно ты?
Он кивнул, по-прежнему не произнося ни слова.
— Ты мне ничего не хочешь сказать?
Ее слова шепотом слетели с губ, но Никколо показалось, что они огненной ладонью сжимают его душу, его сердце, его совесть.
— Прости, — ему наконец-то удалось взять себя в руки. — Я не хотел вести себя грубо, просто я не ожидал, что ты будешь здесь.
Девушка смерила его взглядом, в котором читалось отстраненное любопытство.