Тело изогнулось, пальцы сжались на рукояти клинка. Перед глазами все поплыло, замерцали какие-то огоньки, по щекам от боли покатились слезы.
Прежде чем он успел вытащить кинжал из тела, его пальцы разжали. Никколо хотел бы сопротивляться, но силы покидали его, и сейчас он мог только дышать. От каждого прикосновения к клинку по телу проходили волны боли, даже втягивать воздух стало сложно. Он почувствовал, как из раны хлынула кровь, заливая рубашку и штаны.
— Больно, да? Покайся перед Господом, сейчас все закончится.
Никколо сфокусировал взгляд на нападавшем. Улыбнувшись, незнакомец кивнул ему — почти дружеский жест.
Он мог ударить во второй раз в любой момент. Первое ранение было смертельным, Никколо это знал, но ему не хотелось умирать, только не так, не в этом грязном переулке, когда он еще не успел попросить у Валентины прощения.
Лезвие пронзило плоть, взрезало жилы его тела, но не только. Казалось, оно разрезало какую-то нить в его душе, спали какие-то путы, и теперь что-то рвалось наружу, скрытое от мира, голодное, ведомое жаждой жизни. Оно освободилось, и у Никколо потемнело в глазах.
Теперь боль отошла на второй план. Да, она еще осталась, но уже не имела никакого значения, как и кровь, льющая из раны, грязь в переулке, лицо незнакомца, да и весь мир в целом.
По телу Никколо прошла экстатическая дрожь. На мгновение ему подумалось, что это, должно быть, смерть — в ней нет ничего плохого, наоборот, она вызывает возвышенные чувства. Вот только он не умер. Дрожь продолжалась, усиливалась, проникла в самую глубь его тела, дошла до центра его естества.
И тело начало меняться. Так чувствуешь себя, когда собираешься зевнуть, но рот еще не открыл. Ощущение было и телесным, и духовным, и Никколо не мог ему противостоять.
Он чувствовал, как удлиняются одни кости и укорачиваются другие, как плоть принимает новые очертания, как натягивается кожа. Все рациональные мысли исчезли, оставался только этот момент, и не более того.
Лицо деформировалось, и юноша застонал, когда челюсти начали вытягиваться вперед. Зубы тоже удлинились, стали больше, прочнее, острее. Одежда порвалась — ей нечего было противопоставить мощи его тела. Кожа покрылась мехом, и от ткани остались одни лохмотья.
Что-то ударило Никколо, пронзило его меняющуюся плоть, но рана тут же закрылась, как только из нее вынули клинок.
Никколо зажмурился, наслаждаясь столь молниеносными переменами в своем теле. Его охватила животная радость, и, запрокинув голову, вервольф завыл.
Когда он вновь открыл глаза, мир изменился — пропали цвета и остались только свет и тень, зато повсюду царили запахи, придававшие всему очертания и смысл.
— Чудовище!
Это был даже не крик, а сдавленный хрип, исполненный ужаса. Видоизмененная, огромная голова Никколо повернулась. Он еще чувствовал остатки боли в теле, словно эхо от крика, и от этого ощущения пришел в ярость. Сжав лапу, он замахнулся и зарычал.
Незнакомец отступил на пару шагов. От него пахло страхом, но не только. Никколо чувствовал старый, темный запах, разжигавший его ярость. Не спуская с нападавшего глаз, вервольф, пригнувшись, коснулся передними лапами земли.
А затем он прыгнул с места, с легкостью преодолев расстояние до противника. Оборотень поднял лапы и обнажил клыки. Никколо готов был убивать.
Мужчина уклонился — быстрее, чем Никколо ожидал, быстрее, чем вообще способен был двигаться человек. Незнакомец отпрянул в сторону, бросился на землю и скрылся в тени. Волк с рычанием повернулся. В свете луны блеснул серебристый металл — в Никколо метнули кинжал, но он с легкостью отвел лезвие. Прыгнув, оборотень навалился на нападавшего всем телом.
— Помогите! — завопил незнакомец, понимая, что из охотника превратился в добычу, но его крик тут же перешел в бульканье. Вервольф вонзил клыки ему в шею, сомкнув челюсти настолько, что послышался хруст костей, а мышцы просто порвались.
Из раны хлынула кровь, оросив морду оборотня. Бросив убитого на землю, Никколо поднялся на задние лапы.
Ему хотелось выть, сообщить всему миру о своей победе, но в этот момент вервольф почувствовал, что он тут не один. Оборотень повернулся с поразительной для его роста ловкостью.
В переулке стояли двое — мужчина и женщина. Они явно опешили, увидев вервольфа. Никколо готов был вступить с ними в бой, он обнажил клыки, готовясь к атаке.