— Скажи спасибо, что её не судили, — проговорил на ухо Матиус. — Сразу бы на смерть пошла.
— Вы за это ответите! Вы пожалеете!.. Майло! Я вернусь к тебе!
...сразу бы разорвали, если б не изгнали...
И его чугунным грузом утопили в толпе, перекрывающую крик. И тогда, тщетно протирая камни сапогами, Майло обнаружил другое знакомое лицо.
Отец Яков. В первых рядах обезумевших зрителей. Стойкий как скала. На расстоянии он благословил Элейн крестным знамением и что-то прошептал неслышно.
Её швырнули на телегу, переполненную гнилой соломой, и извозчик хлестнул по лошадям.
— Отец! Молитесь за меня!.. За Майло!
Телега скрылась, сминая комья грязи, и дождь разошёлся в полную силу, дав новый повод горожанам убедиться в своей несправедливой правоте. Вот, видите ли, её колдовство, она наслала ледяной плач на город.
Только, когда вся толпа разошлась, и мэр в компании отца Якова удалился по делам, Матиус и Хелиас отпустили Майло и извинились за грубость. Так было надо, сказали они.
— Так было надо?! — выпалил Майло, поправляя рукава робы.
— Не обессудьте, доктор, — подошёл к ним кузнец Гоуэн и вручил обратно корзину с травами. — Даже Вы бы здесь ничего не поделали.
...совсем ничего?..
Острота ярости сменилась горечью тоски. Столько сил потрачено, столько света вложено. Элейн, этот несчастный цветок, что он поливал и кормил заботой... Сегодня этот цветок варварски сорвали с корнем, наплевав его мнение.
Взять бы и побежать по следам. Нагнать телегу и выкрасть Элейн обратно. Да сколько уж времени прошло, пока его держали силком? И куда её повезли?
Он не догонит. Не узнает.
Проводив взглядом кузнеца Гоуэна и сыновей, Майло запер дверь, грубо поставив корзину в угол, и закрылся в кабинете, один на один с тишиной и растущей тьмой.
...они ещё заплатят...
3. Новое время
Отец Яков приветствовал Майло осуждающим покачиванием головой, когда тот вбежал в церковь и едва не сшиб с дороги уходящую пожилую пару. Майло пролетел меж рядами скамеек и рухнул на колени пред алтарём.
Сему надо положить конец. А в одиночку он не справится.
— Отче наш, иже еси на Небесах... — зашептал Майло, сложив руки в замочек. — Да светится Имя Твое, да наступит Царствие Твое, да будет воля Твоя...
...но пусть будет воля и моя...
Помоги Элейн. Позволь мне исцелить её, молил он. Приведи её обратно в город, открой дорогу. Не дай в обиду и помоги мне защитить её. Она не заслужила сей травли. Я готов пожертвовать своей душой, лишь бы её душа спаслась.
Свет завился в душе неугомонным огненным змеем. Витражи полыхнули солнечными красками, разбрасывая зайчики. Воздух церкви, ароматный, тёплый от молитв и колокольных звонов, гладил по коже и волосам, подпитывая душу. Но этого было мало.
...пусть Риверхилл примет её домой...
Он переубедит людей, они одумаются! Она ещё вернётся.
...пусть она вернётся...
Не прерывая его, сзади бесшумно подошёл отец Яков. Если бы не внутренний свет, без устали напоминающий, что у него за спиной переминалась живая душа, Майло бы решил, что никого сзади нет — настолько отец Яков умел сливаться с церковью внешним видом и тишиной движений.
Это был код. И Майло знал расшифровку: если тебе нужна помощь советом, если желаешь исповедаться, я всегда рядом. Господь всегда услышит, словно бы намекал он.
— Отец Яков... — сказал Майло севшим голосом. — Мне нужно с Вами поговорить.
Отец Яков кивнул, и сальной гладью на свету свечей блеснула его бритая голова. Наконец-то, с шершавых рукавов и полы его робы посыпались звуки.
— Идём со мной, сын мой, — кивнул он и без лишних слов повёл Майло через левый трансепт.
Это тоже был код. Для «исповеди» хватило бы и исповедальни, и пусть бы их неразборчивое эхо подслушивали редкие прихожане. Сейчас молились здесь только старшие сыновья Гоуэна, одиноко сидящие на скамьях. Если же «надо было поговорить», то разговор этот касался не только покаяния в грехах и тайных страстях.
Церковь-на-Холме, как всякая уважающая себя католическая церковь, сооружена в виде креста из центрального нефа, алтаря и боковых трансептов. За одним исключением — к трансептам были пристроены боковые помещения. Одно служило для бытовых нужд, другое являлось по сути жилым корпусом для отца Якова и отца Израила, местного викария. Туда они и направились.
Они сели за стол друг напротив друга, как делали это много-много раз. Отцу Якову были открыты двери во все дома Риверхилла, но только Майло относился к нему не как к простому священнику. После смерти матери он остался последним человеком, которого Майло смел назвать своей семьёй.
— Отец Яков... — тянул с беседой Майло, потирая руки. — Вы тоже считаете Элейн посланницей Дьявола?