— О, моё несчастное дитя... — покачал головой отец. — Она затмила твоё светлое сердце, я погляжу?
Майло оскалился — но что толку злиться на правду? — и ударил себя по щеке.
— Ты пытаешься защищать её, потому что любишь. Вне сомнений, это благородство высшей степени, в частности для такого человека, как ты. Но ты не сможешь её спасти, если она сама не пожелает быть спасённой.
— Она хочет спастись... — прошептал Майло.
— Может, и хочет. Да воля в ней слаба. Она выбрала своим Спасителем тебя, а не Господа нашего.
— Разве она не исповедовалась? Это должно было очистить её.
— Исповедовалась, — горько признал отец.
— И что она сказала?
Отец, откинувшись к стене, развёл руками: на устах моих печать.
— Тайна исповеди, — Майло щёлкнул языком. — Что верно, то верно... Но почему Вы не остановили их! — сорвался он на крик, тяжело ударив по столешнице. — Если Вы, отец, считаете, что душа её черна, что её не поздно спасти, то как тогда она спасётся, если даже Церковь на стороне тех, кто изгнал её! Это сломает её сильнее, знай она, что гонима самим Богом в Вашем лице!
Свечи всколыхнулись, подхватив напряжение, что нависло в покоях. Свет внутри Майло пылал яростью и горем. Он бы отправился вслед за ней, бросил бы город, догнал бы, на каком бы краю земли она ни очутилась. Люди предали её, а Майло оставил в самый трудный час.
...Бог не мог оставить её...
Майло оставил её, потому что звал долг целителя. Его же Риверхилл не отпустит никогда.
Риверхилл слишком сильно нуждался в нём.
Отец Яков усадил его обратно и бережно обнял, пока не брызнули слёзы. Он гладил его по голове как в детстве, когда маленький Майло жаловался на уличных мальчишек или на одолевающие сомнения, ныне глупые и бессмысленные.
— Я тоже не хотел, чтобы Элейн уходила. Я могу быть только на стороне Господа, ни на чьей иной. Но станет ли толпа, охваченная животным рвением, кого-то слушать, — посетовал отец. — У каждого есть шанс на искупление. И, если Элейн дорожит тобой столь же сильно, как и ты ею... она воспользуется этим шансом. Вот увидишь.
Майло с трудом перевёл дыхание, сдерживая плач. Он отольнул от отца Якова — я в порядке, всё хорошо — и по привычке взял за руки, слабо покачивая их.
— Спасибо, отец. Ах, если б это были больше, чем слова...
Он осёк себя. Из зала доносился беспорядочный шум. Шаги, скрипы, громкие мужские голоса, переходящие в брань.
Дверь в покои распахнулась настежь, постукивая чугунными кольцами, когда подобно шторму ворвался отец Израил.
— Отец Яков? Там зовут доктора Майло!
— Что?.. — Майло поднялся в нерешительности.
Что-то изменилось. Что-то мрачное завилось в воздухе. Внутренний свет затрепетал пугливо.
И, не теряя времени, грубо задев отца Израила, Майло вылетел из покоев.
— Господь покинул нас! Она победила!..
Сквозь ряды скамеек шёл, покачиваясь, старый пекарь. Сыновья кузнеца знакомым захватом задержали его и потащили за руки к дверям.
— Борин, угомонись!
— Протрезветь бы тебе...
— Оставьте меня! — невесть как пекарь освободился от них, и Матиус с Хелиасом отпрянули, едва взглянув ему в лицо.
Мертвенно-бледное, черты искажены до неузнаваемости, по кожей извилистыми реками протекала чернота. Продолжая путь к алтарю, пекарь тянулся к нему, и с пальцев его капала кровь. Из-за ворота рубахи один за другим выстреливали маленькие мотыльки, разлетаясь по залу.
А внутри дымилась червоточина. Гнилая, зловонная, эхом отражающаяся внутри Майло, сводя внутренний огонь с ума, сдавливая горло.
Поражённый зрелищем, Майло не сдвинулся ни на шаг навстречу, дабы стереть эту боль. Ни на шаг, дабы помочь.
— Чёртова... Элейн... — плевался пекарь, — это всё она, она!.. Будь ты проклята! Будь ты...
И его грузное тело повалилось на пол. Влажной грязью расплескалась кровь под животом, а со спины сквозь холщёвую ткань заструилась горько-сладкая чернота, застилающая аромат ладана.
И погасла боль, отпустив хватку.
Очнувшись от наваждения, Майло ринулся к пекарю и перевернул на спину.
Душа оборвалась. Лицо чернело как могильная земля. Реки тьмы окаменели вместе с кожей, на которой выросли ядовитые холмы, и распустились чёрные цветы.
— Отойдите! Отойдите! — замахал руками Майло, пока сыновья кузнеца и отец Яков не подошли ближе.
По рубахе стремительно расползалось багровое пятно. Ткань подозрительно шевелилась, и сквозь рваную дыру в ней, сбрасывая кровавую пыльцу, прорвался поток мотыльков. Разделившись, они заполонили церковь от пола до потолка, сдувая в полёте свечи и рассыпаясь серым песком.