Сэр Уолтер насупился, готовый пролить на Майло дополнительный ушат гнева. Вместо этого он повернулся к толпе:
— Где, чёрт возьми, отец Яков? Найдите его, наконец!
Нет, улыбнулся Майло. Даже отец Яков не отговорит.
Но злая улыбка тотчас сменилась гримасой. Внутренний свет метался, прожигая сердце: больно томиться, больно прятаться, чувствовать, как тьма медленно пожирает горожан, мешая кровь с гнилью.
...твой долг, Майло, это с тобой совесть заговорила...
Долг, что исполняли предки. Долг, возложенный на отца. Долг, что до самой смерти должен нести и он.
...это твоё призвание, кто ты без него, как жить будешь!..
Руки дёргались как у глубокого пьяницы, не сдержать, не унять. Руки пульсировали от рвущейся силы, тянущейся ко тьме — ей здесь не место, убить, стереть в порошок, срубить на корню. Жилы зажглись золотыми ручьями, искры впивались шипами, протестуя против бездействия. Больно, жарко, страшно!
И среди чёрных звёзд, рассыпанных по улице, под руку зашагали два солнца. Люди расходились перед ними, создавая свободный коридор. Свет радостно затанцевал в душе при виде долгожданных лиц. Ты будешь лечить, напоминал он Майло. Вот тебе причина. Тебе есть, ради кого жить.
Отец Яков собственной персоной подвёл к дому промокшую, заблудшую, обернутую в балохоны Элейн Блейкторн.
— Усмири свой гнев, Майло, — заговорил отец. — Господь услышал тебя.
Не шелохнувшись, Майло стоял, потрясённый, и тогда, когда Элейн кинулась ему на шею, прижавшись лицом к груди. Заговорить бы, но не шли слова. Руки остыли, опустившись ей на плечи, и обернулись, прижав её крепче. Одно облегчение, одна радость, тихо звучащая в дыхании.
— Что скажете, сэр Уолтер? — отец Яков почтенно поклонился мэру. — Коли инцидент исчерпан, не позволите ли вы миссис Блейкторн остаться в Риверхилле ради нашего дражайшего доктора?
Майло, успокаивая, гладил Элейн по волосам, и вместе с ней успокаивался и внутренний свет, переливаясь в сердце.
Сэр Уолтер насупился, но утвердительно кивнул:
— Так и быть. Воля Ваша, отец. И воля Ваша, доктор Майло, — добавил он с желчью.
— Спасибо, сэр, — пролепетала Элейн. — Спасибо, отец.
— Учтите тогда... Вы оба, — погрозил пальцем сэр Уолтер, указав на Майло и следом на отца Якова, — На вашей совести.
— Непременно, — ответил Майло.
И, отпустив Элейн, он встал перед спрятанными вывесками и резко сдёрнул с них покров.
Попросив горожан подождать после ухода мэра, Майло пригласил внутрь отца Якова и проводил Элейн наверх. В ожидании, когда Элейн приведёт себя в должный вид, он пропустил свет через плечи отца, обнаружив, что часть болезненной тьмы задела и его. Ничего, её было легко выдернуть. С другими будет сложнее.
Поблагодарив за обряд, отец собирался уходить, когда спустилась Элейн в свежем бледно-голубом платье.
— Так, значит, вот, в чём была твоя исповедь, Элейн, — сказал Майло. — Ты всё предвидела.
Элейн улыбнулась, заплетая в косу сальные волосы.
— Почти. Не знаю, чем и благодарить отца Якова, он меня так выручил. Я и не думала, что он согласится помочь.
— Отец Яков — чистейшая душа. Он помогает абсолютно каждому, кто нуждается в поддержке. В конечном счёте, перед Богом все равны.
— Господь помогает всем страждущим, а я проводник Его воли, — согласился отец, не скрывая смущения, что подрумянело ему щёки. — Давным-давно я показал ей старую хижину ниже по реке. Мы договорились, что после изгнания она поселиться там, а я или же отец Израил будем ночью приносить еду и сообщать последние новости. Потому я и привёл её обратно, как услышал, что ты перестал принимать людей. Я как знал, что это из-за Элейн.
Майло кивнул. Конечно, из-за неё.
— Мне очень жаль, что мы втянули в это Вас.
— О, дитя мое, — отец Яков похлопал Майло по щеке, как в детстве. — Не тревожься на сей счёт. У нас иные тревоги.
Так и есть. Отвлекаться более не было права.
Город. Десятки людей, ждущих искупления. И облепившая их хворь, разъедающая свет.
Пора браться за работу. Незамедлительно.
Тем не менее, промедление стоило ему слишком дорого.
Как он её упустил... Что за болезнь такая? Как сумела она поразить людей столь быстро?
Время играло не в пользу Майло. Он принимал горожан одного за другим, днём и ночью, без сна и отдыха.
Но болезнь была быстрее. Его свет не давал защиты от новых червоточин, и тех, что исцелились днями ранее, они поражали заново. Все без исключения жаловались на трудное дыхание, тяжесть в груди и тёмные вены, идущие от сердца. А людей с последней стадией заражения болезнь осыпала пятнами и крупой нагноений.