Её губы послушно сомкнулись, поддавшись его порыву. Её болезнь тоже спряталась, ослеплённая Эликсиром и золотом света. Не прерывая момент, Майло плавно усадил Элейн на скамью. Не прерывать бы его никогда, продлить бы на дни напролёт, на годы. И болезнь не выберется, и будут они сиять...
— Оставь... всё хорошо, — Элейн остановилась, прислонив пальцы к его губам. — Оставим Эликсир, как есть, а там посмотрим.
Майло кивнул. Нельзя забываться, терять бдительность. Не сейчас.
— Посмотрим... Как бы мы конец света не проморгали... — усмехнулся он.
И не успел Майло, в самом деле, моргнуть, как на колени выпала кожаная маска, брошенная ему Элейн. Он нередко видел её у Элейн в руках или на лице. Первый раз, когда он её приметил, был в тот день, когда Элейн принесла сюда вещи Хьюго — включая эту маску. Которая ещё миг назад лежала на краю скамьи.
Раньше он не спрашивал, откуда взялась эта вещь. В этот раз Элейн немо требовала этот вопрос.
— Что это? — наконец, он задал его.
— Моё видение, — сказала Элейн. — Я сшила её ещё до изгнания.
Грубая, потёртая кожа. Кривые стяжки толстыми нитями. Большие отверстия на месте глаз и выпирающий клюв на месте рта.
— Когда-то такие люди, как мы, будут носить эти маски, сражаясь со смертью. Эта тьма не скосит весь мир, она не будет единственной. Не будет последней.
...человек в широкополой шляпе и маске, чей клюв длиннее раза в два, шёл с факелом по неизвестным улицам...
— Говоришь, другие люди? — нахмурился Майло. То, что он видит, это от недосыпания или от болезни?
— Да! Новые люди! — воспрянула Элейн. — Иные лица, не как у нас. Их костюмы не похожи ни на что.
...человек наболдашником трости стучится в дверь, перечёркнутую меловым крестом...
Майло сбросил пришедшие на ум образы, но пришли иные.
...новые люди в ярких одеяниях, тоже в масках, но белых, украшенных золотом, кружили в толпе себе подобных, празднуя жизнь, победу над смертью...
— Если ты всё это видишь... будущее новых людей... значит, — Майло отложил маску, — это, правда, ещё не конец? Мы победим! — и он поднялся, готовый продолжать борьбу.
И Элейн улыбнулась, а на её нижней губе раскрылся едва заживший рубец:
— Это ещё не конец.
Увы, недолго продлилось это ликование.
Получившийся эликсир действовал в течение одного дня. Майло и Элейн до вечера раздали жителям всё лекарство, что они сварили, но уже поутру болезнь заскреблась в груди. И они поняли: надо переделывать.
Снова они подбирали растения, снова шинковали и варили. Майло заряжал приготовленное зелье внутренним светом, но оно снова не желал мерцать, не загоралось серебром.
Вторая версия вышла насмарку. Осушив пузырёк, Элейн забилась в конвульсиях. Боль собственная ревела внутри неё. Боль чужая доносилась пугающим воем. По привычному рвению, по долгу жизни Майло поймал её, вцепился светом в её болезнь, ныне общую для них обоих — и тьма захлестнула его...
Они проснулись вместе от шелеста мотыльков, облепивших их тела. Они поднялись, держась за руки, и струсившие мотыльки умчались пыльными стрелами, чтобы распасться в небытии.
...надо продолжать...
И они продолжали.
...надо спасать!..
Но не спасали.
Действие каждой следующей версии так же было недолговечным. Недуг притворялся, что исчез, дарил фальшивое успокоение и проявлялся с большей жестокостью на втором или третьем рассвете. Слуги сэра Уолтера постоянно навещали Майло и Элейн — господин мэр слёг и требует лекарство в первой очереди. В иной раз Майло не постеснялся бы и отправил всех вон. Был бы он хоть архиепископ или сам король, Майло лечил всех одинаково, не разделяя на слои сословия.
Слишком часто шёл он наперекор. А люди, меж тем, любили сэра Уолтера, благополучие которого служило таким лучом надежды, как и старания, которые вкладывались в изготовление лекарства. Надежда умеет лечить самые сокровенные раны.
Но и её было мало.
Глухой звон колокола, бьющий как по сердцу, стал привычным спутником криков, стонов и плача. Церковь-на-Холме подавала голос каждый раз, когда кто-то умирал. И чем быстрее текли дни, пока Майло и Элейн корпели над Эликсиром Жизни, тем больше названивал колокол.
Последней каплей стали вызовы на дом. Богатые и бедные, крестьяне на окраине, путники в таверне — кого бы ни навещали Майло и Элейн, один за другим они умирали у них на руках. Кто-то умирал позже, проживая на зельях и силе света лишние два-три дня. А к кому-то и не поспевали: спальню больного заселяли мотыльки, пока остывающее тело превращалось в клумбу для чёрных цветов.