Но нет — этот свет жил только внутри него. И каких-либо упоминаний о схожем феномене среди иных, известных источникам людей, в библиотеке университета он так и не обнаружил.
Так или иначе, в родной город он вернулся полноправным представителем своей профессии.
Проходили годы. Старики сменялись младенцами. А сколько бы Майло ни старался, признавали его медленно.
Майло было далеко за тридцать, когда в их аптекарском доме остались лишь он да пожилая мать. Заботы свалились на него грудой камней: изготовление лекарств, ведение их учёта, забота о матери, которая едва справлялась с домашними хлопотами. Она постоянно сетовала: не хватает тебе женских рук, вот так и прервётся наш род. Но женщины Майло мало интересовали. Лишняя трата времени, а толку никакого. Ему не нужна любовь, это жертвование собой и многими ради одной неизвестной женщины, когда он приносит в жертву всего себя ради великого дела, гораздо более важного, чем мимолётные влечения.
Однажды, заработавшись допоздна, Майло заснул за рабочим столом, усыпанным бумагами с формулами и подсчётами средств. Проснулся он от громкого падения на пол. Сначала он не осознал, что произошло. И тогда сердце закололо, будто ужаленное изнутри, захлестнуло ядом. Ступенькой за ступенькой яд разливался быстрей, прожигая ночь. Майло ринулся в спальню матери — и его сердце отпустило.
В ночной сорочке она лежала у кровати, вскинув руки. Он кинулся к ней, взял за руку, как брал за руку пациентов, вмиг воззвал к внутреннему свету... Нет, он опоздал. Нити её жизни, за которые он бы мог ухватиться, ускользнули в темноту...
С тех пор Майло ожесточился к людям. У него не было друзей — единственным человеком, кого он считал своим другом, был отец Яков. Кроме него, он почти ни с кем не общался, если не считать пациентов, приходящих к нему лично, или же вызывавших его на дом. Малейшее недопонимание между ним и жителями города вызывало в Майло либо пылкий гнев, либо тяжкое безмолвие. Будь его воля, он бы бросил всё и присоединился бы к монахам, кочующим по стране. Повидал бы новые земли, пустил бы свет по ветру, дабы все страждущие исцелились им... будь это возможно.
Только Майло прекрасно осознавал ответственность перед Риверхиллом. Как он и говорил: великое дело важнее мимолётных слабостей.
Увы, сие бремя для города было необратимо — как-никак, он был признан самым лучшим целителем. Медленно, но верно, жители свыклись с его крутым нравом, и вот его стали уважать на равном уровне, что и его отца. Ребятня, прибегавшая к нему за настойками для родителей, просто и легко прозвала его «доктором Майло», и так вскоре стали его звать и взрослые.
Однако, Майло не был единственным доктором в Риверхилле. Если к Майло относились как к мистику и чудаковатому волшебнику, то врачом с рациональной точки зрения был Хьюго Блейкторн. В отличие от Майло, Хьюго в основном занимался хирургическими операциями, на которые Майло был мало способен — потому что, принося в процессе боль другим, он душевно причинял её и себе. Поэтому, несмотря на негласную конкуренцию, они неплохо общались и даже помогали друг другу. Ведь Хьюго не был местным — он переехал в Риверхилл с севера несколько лет назад, поселившись в одном из домов на болотистом берегу.
Однажды весной Хьюго вызвали в родной город. Горожане уж решили: не увидят они больше Блейкторна. Прошли целое лето и осень, прежде чем он воротился. И прибыл он не один. С собой он привёз девушку из бедной семьи, которая за неделю до Рождества венчалась с ним в Церкви-на-Холме и стала законной женой.
Элейн была скромной, молчаливой, но меж тем своенравной, себе на уме. Она легко позволяла себе ходить по городу и уходить за его пределы без сопровождения мужа, а он со своей сторони ни разу не запрещал ей делать то, что ей только возомнит. Именно так, в гордом одиночестве, она приходила и к Майло.
Она подолгу стояла перед шкафами со снадобьями и лекарствами, любуясь формой бутылок и пузырьков. Сначала она приходила по просьбам Хюьго, дабы, например, купить обезболивающие или сонные травы. Но всё чаще и чаще Элейн посещала дом Майло из пытливого интереса. Она умела писать и читать, но ей хотелось большего. Для простой бедной девушки она и так знала больше положенного. А она открыто стремилась к равенству с мужчинами, если и не во всём, то хотя бы в знаниях.
Этим она и привлекла Майло, тем самым, наконец, смягчив его затвердевшее сердце.
Он отвечал на все её вопросы — для чего какой пузырёк, из чего изготавливаются лекарства, что написано на каждой из бутылок, ибо все этикетки были либо на латыни, либо на французском.
— А что вот это значит? — как-то спросила Элейн, щёлкнув ногтями по склянке с густой синей жидкостью. — Кура... Кьюра...