— Не хочу, чтобы кто-либо видел, что сталось с моим лицом. Не хочу, чтобы думали, что болезнь добралась и до нас с тобой. Они и так слишком много о нас думают.
— В таком случае, я сотру эту грязь с твоего лица, и ты сможешь ходить свободно, — разомкнул он ремень маски и бережно снял её.
Обещать легче, чем исполнить это обещание. Нижняя половина лица изрисована чёрной сетью жил. На лбу выросла плеяда гнойных прыщей, и Майло впервые заметил, что вывелась медь из её волос, ныне тёмных и сухих как дубовая кора.
— Нет, Майло, — Элейн улыбнулась, — дело не только в этом, — и резко посерьёзнела. — Ты говоришь, что маска страшная? Так и есть, я сама страшна. Эта маска как отражение моей сущности. Это лицо монстра. Я для них монстр.
Майло выкинул маску в угол и приложил ладони к её холодным щекам.
— А ты когда-нибудь задумывалась о том, что я тоже монстр? Но это не делает ни тебя, ни меня посланниками дьявольской Тьмы. Мы здесь для того, чтобы служить Свету.
Она сглотнула, облизав треснувшие губы, и взяла его за плечи:
— Поэтому не трать этот свет на меня.
И с ящичком, заставленным пузырьками, она вышла на улицу, и лицо её снова скрывала ненавистная Майло маска. Пчёлами на мёд горожане отовсюду облепили Элейн. Горожане тянулись к ней как к святому лику, дёргали за платье, звали по имени. По имени, что стало синонимом спасения, а не синонимом проклятия. Живые крики сливались с криками мёртвых и криками тех, кто не успел родиться.
Пузырьки смели стремительно. Элейн просила вернуть их, как только люди выпьют лекарство до дна. И зазвенело пустое стекло, но не прекращались дальние мольбы: больше Эликсира, больше, ещё!
— Следующая партия пока не готова! — перебивала Элейн толпу, пробираясь обратно. Но она не пускала, требовала ещё, больше!
Цепкая женская рука вытянула её к вывеске дома Майло, когда после короткого перерыва забил церковный колокол. Лишь чудом можно объяснить, как ей удалось не уронить ящичек.
Элейн не сразу узнала женщину, что помогла ей выбраться. Крэя, дочь пекаря. Её опухшее лицо черно как уголь, платье в крови и саже, а из-за поседевших волос пробивались жидконогие грибы. И этот охрипший голос, которым она ныне владела, едва ли походил на настоящий:
— Элейн... Всё, что я наговорила тебе однажды — прости... Ты предупреждала о море, и он настиг нас. Наша вина, не твоя...
В горло вгрызлось неуёмное сожаление. Она, в самом деле, предупреждала.
— И ты прости...
Крэя улыбнулась сквозь силу — и в спешке убежала, нырнув в толпу, торопясь исчезнуть из виду.
Лишь, когда Элейн закрылась в доме, снаружи назрела новая паника: Крэя никуда не ушла.
5. Перерождение
Зачарованная болезнь вступила в последнюю фазу.
Так тяжело на душе Майло ещё не было. Он как чувствовал — сегодняшний день обещал стать переломным.
Слуга сэра Уолтера — как обычно, без стука и приглашения — вломился в дом с очередной просьбой навестить хозяина. За ним следовал шлейф мелких мотыльков, из тела густо валил дух заразы, и Майло не стал с ним спорить. Бедняга бесповоротно доживал отведённый ему срок, а сэру Уолтеру ещё стоит попытаться помочь.
...хотя бы попытаться...
Смерть смотрела на них глазами горожан, глупо бродящих по улицам в поисках надежды. Из них всех валил чёрный дым, окутывающий город в затхлый туман. Люди тянулись к Майло, скованные болью, еле передвигая ноги. Тянулись, как те мотыльки к источнику света. Кому-то удалось схватить его, но Майло одёрнул руку, и человек, чьё лицо съедала проказа, сложился на земле, сбитый с равновесия.
...не узнавай, кто это, не всматривайся...
Болезнь не щадила ни сильных, ни слабых. Ни старых, ни юных.
...не узнавай...
Они вошли во владения сэра Уолтера, и новая смерть вдохнула в Майло страх. Нелепые куклы, сшитые из обрезков, изуродованные гнилью, что обильно сочилась изнутри, разбросаны по всему этажу, на лестнице. Их пришлось сдвигать с дороги, не то бы споткнулись. Из приоткрытых ртов и глаз змеями тянулись грибы. Запах вскруживал голову, ослепляя темнотой, хлопая крыльями мотыльков.
И тьма радовалась внутри Майло, словно доказывая его свету: вот истинная форма зла, ибо, в конце концов, тьма всегда сильнее света, и ты сам — часть сего зла.
...потому что пообещал исцеление — и подвёл...
Сэр Уолтер, лёжа в постели, поприветствовал Майло обессиленной улыбкой. Во взъерошенных волосах, что поседели лишь на днях, тоже вился пыльный дым, а на лице и руках гнили характерные опухоли.
...и ему недолго осталось...
Снова чужие руки, грубые, морщинистые. Снова чужая тьма, затаившаяся под кожей, рычащая на целительное тепло, которое втирал Майло.