А фальшивые бабочки отныне слетались не на его уязвимое дыхание, а на всхлипы Элейн. Она шаталась, околдованная дурманом, что выделялся дымом сквозь волосы и платье. По щекам текли густые чёрные слёзы, сливаясь с картой вен и холмами волдырей. Распростёртые руки излучали золото, а по белой ткани рукавов сочились кровавые пятна.
Неужели...
— Зачем! — закричал Майло, перебивая ветра. — Зачем ты сделала это!
Элейн с гордостью демонстрировала новую силу. Его силу. Его свет, заговорившую от её имени.
— Когда-то ты пообещал мне, что я буду сиять... Я сияю. И я не собираюсь умирать с тобой в один день. Я уйду раньше.
— Верни её обратно, — прошипел он. — Верни мне мою боль!
— Нет! — отмахнулась она, и рой бабочек как по приказу ударил Майло единой волной. — Ты и без того сделал для меня слишком много. Я возвращаю долг, — и её лицо, теряющее цвета, украсила кроткая улыбка.
...она поступила так, как поступил бы я...
Дурные видения, приходящие к Майло в бреду болезни, это мрачное ясновидение, принадлежавшее Элейн. И его дар, эта золотая стихия, перекинувшаяся на Элейн как на сухой хворост. Всё стало таким понятным!..
Всё стало ясно...
Эта болезнь, её истоки, это беспричинное зло, несущее суровую смерть любому смертному не потому, что кто-то её заслужил. Это тоже стихия. Беспощадная, жаждущая крови стихия, которая станет искать себе новые жертвы, обуздает ветра и полетит дальше. Она завоюет и другие города, не только Риверхилл, убьёт гораздо больше людей, разойдётся по миру, словно чернильное пятно по бумаге.
Одна стихия против другой. Свет против тьмы. Добро против зла.
Иного и быть не может...
...как тогда поступить мне самому?..
Свет, переменчиво бившися из рук Элейн, подобно всплескам молний в грозовую ночь, начал затухать. Её пламя, независимое от Майло, слишком яркое, чтобы спастись, сгорело дотла. Бабочки рассыпались на ветру, и Элейн пала на колени, угасая догорающим фитильком.
Вращающиеся вихрем тени радостно взвизгнули, отгородив её от Майло. Разрывая на части пыльный туман, он пробрался к ней и подхватил в прерванном падении, осторожно сел на землю и уложил Элейн рядышком, устроив её голову себе на коленях. Его болезнь молчала, обожжённая воскресшим светом, в то время как её болезнь вгрызалась в последние нити её жизни.
— Элейн... Тише, Элейн, тише... Эх, зачем ты это сделала...
Он водил ладонью по её волосам, мысленно молясь, взывая к свету, вытягивая из себя силы.
...Господь, я справлюсь, я спасу её, только не забирай, только не её...
— Никогда не хотела умирать в один день... — закашляла она, явно пытаясь смеяться. — Ты ещё послужишь миру. Ещё спасёшь... кого можно спасти... А мы проиграли.
Щёлк, щёлк, неслышно рвалась её душа. Гнилые узоры от язвы до язвы рисовали пути по телу. Мелкие песчинки сыпались с её щёк.
...не забирай!..
— Ничего... Скоро я буду там же, где и Риверхилл... Какая же я дура. Буду лежать здесь, как они. Никто нас не похоронет... Мы исчезнем во времени, Майло. Нас будто и не было.
...не исчезнем...
— Нет, — так и гладил он её по волосам, стараясь уловить ещё не перетёртые в порошок нити. — Я отнесу тебя к кургану. Мы будем лежать там, как прежде... Смотреть на звёзды, когда рассеются тучи. Мы сами станем звёздами. Будем светить с той стороны, помогать и наставлять... дарить свет и надежду...
...которой не хватило здесь...
— Не надо... на курган... — продолжала Элейн, хватаясь за слова, как за воздух, утягиваемая глубже к тёмному дну. — Я хочу к Гринуотер. Там так красиво... на закате... — голова её болталась на шее, не в силах держаться, — тогда я и стану твоей... твоей звездой... буду светить... тебе.
И резко упала, замерев на ладонях Майло.
Элейн похолодела, обратившись в одну из многих серых скульптур, коими усеян ныне город. Из-под рыхлой кожи, стряхивая пепел, выбрались свежие мотыльки.
...забрал...
И снова потемнело в глазах. И снова взревел ветер. И снова тьма...
...и запах влажной земли.
Майло не помнил, как донёс Элейн до берега Гринуотер, как раздобыл лопату в чужом доме поблизости. Помнил лишь вспышки цветных пятен, растворённых в слезах. Помнил ветряные потоки, хлеставшие по спине. И неглубокую яму, которую он рыл не только лопатой, но и голыми руками. Частицы грязи застревали между пальцев, под ногтями, в изношенной ткани котты.
Бесцветная, высеченная болезнью в неузнаваемый образ, Элейн лежала так, словно сама являлась могильным памятником, а не человеком, что лежал в этой могиле. Майло думал так и оставить маску с клювом у неё на шее. Но тогда Элейн будет права: ничего после неё не останется, она затеряется во времени, позабытая миром.