И будет он здесь лежать, одержимый , качаясь на волнах забытья, ныряя и выныривая. Не узнает никто, что же сталось с некогда славным городом, ставшим единым алтарём для неизвестной болезни.
Но пришёл тот день, когда его нашли.
Поначалу Майло думал, что это по-прежнему бред, что он застрял на перепутьи меж сном и явью, и то, что он, наконец, сумел подняться с постели, было очередным видением.
Он со скрипом отворил дверь, едва не выпав наружу. Его приветствовали обросшие чёрным мхом тела, неизменно лежащие направо и налево. Мотыльки дружным роем последовали за его неспешным шагом, проваливающимся сквозь дремоту.
Не хотелось думать. Не хотелось надеяться.
Но не получалось. Он так и надеялся, что вновь прилетит голубая бабочка, что объявится из иного мира и подскажет, куда идти, чего ради.
Ведь в свой мир она не приведёт...
Майло замер на кромке кратера, оставленного на площади его ритуалом. Море мёртвых мотыльков покрывали его дно, пока их живые братья навязчиво вились рядом. Майло вытянул вперёд руку и не узнал её.
Серая. Рыхлая как гранит. Худая до костей.
Слабые искры сверкнули под кожей, и мотыльки покорно уселись на пальцах, лениво свернув крылья. Что свет, что тьма, оба еле скреблись в его душе, ослабленные долгой битвой, замерев на сложном, но взаимном балансе.
Дышал ли он тогда? Или ему казалось, что дышал?
Майло опустил руку и вскинул голову. И небо, неизменно суровое, обрушилось на него свинцом. Подкосило, ударило по глазам, но не сбило.
...где же ты...
И он обратил к небу свой крик.
И взмыли в вышину крылатые спутники. Сотни, тысячи мотыльков слетелось со всего Риверхилла, танцуя сакральными узорами, объединяясь в облачные отряды. Выше, выше, выше!..
Так его и обнаружили доблестные войны замка Эшстоун.
Когда Майло окончательно выздоровел, убедился, что не бредит, и всё по-настоящему, ему рассказали, что вестей из Риверхилла не поступало больше года, и что они стали первыми, кто рискнул войти в захваченный заразой город.
...я проспал целый год...
Слава о его уникальной практике и заслугах его отца ещё хранилась в стенах Эшстоуна, и сэр Фредерик, хозяин замка, предложил ему отправиться в поход против Франции. Назревала новая война, и Майло мог бы сослужить хорошую службу, принимая во внимание его дар и отцовскую память.
...они ещё не знают...
...что город погиб из-за его глупости.
Тем не менее, то, что они знали, было лучше. Майло умер, сомнений в этом не было. Когда войны Фредерика перевозили его в замок, он не дышал, был холоден как могильный камень. И он был мёртв до самого прибытия — но ожил. Душа дала понять, что не сгинула, что не покинула тело — и будет жить.
Вот, в кого он превратился. В ходячий символ веры. В горящий факел, дарующий тепло и свет. В целителя, победившего смерть.
...зато какой ценой...
В Эшстоуне об этом не думали. Для них он стал Лазарем, доказательством библейских чудес. Героем, подобным королю Артуру, пробудившимся от сна, чтобы сражаться за родину.
Но он не был тем героем. Он не хотел просыпаться.
И стоило ему впасть в уныние, когда появлялся где-то небесный огонёк, словно свет сошедшей с небес звезды. Видилось ли ему это, или же это и был призрак его Элейн — так уж ли это важно?
Главное, что она была права. Он должен был остаться.
Остаться на благо человечества, пока могущественная сила, разрушившая его город, заперта внутри его кокона. Пока брезжит его целительный свет, несущий надежду тем, кто её жаждал.
Пусть Риверхилл и стал его большой, непоправимой ошибкой, она научила его многому. А учиться он всегда умел. Остался лишь один, самый главный невыученный урок...
Как научиться жить.