Новый всплеск горячей боли — и мир померк, разлетевшись колкими искрами.
Как Гальфрид и предупреждал, он пересилил Майло. Тем не менее, именно Гальфрид в знак примирения помог донести его до дома, когда сбежавшиеся на драку кузнец Гоуэн и его старшие сыновья, всегда поддерживавшие семью Майло, поднимали его с земли. Майло едва держался в сознании, пока его вчетвером попеременно тащили почти через весь город. Затем, уложив на кровать в рабочей комнате, Гоуэн споил ему тёмно-синюю «Cura te ipsum», отчитав Гальфрида за излишнюю грубость, а Майло за излишнюю вспыльчивость.
А что Элейн? Она сбежала при первой возможности, когда её погрозились изловить и наказать за «затмение душ наидобрейших людей». За ней с верёвками гнались аж до северных полей, где она удачно скрылась, и разгневанные горожане решили на том вернуться домой.
Раны затянулись, вырубив Майло до лучей заката, но иступлённая боль сохранялась долго. Внутренний свет откликнулся на прощальный свет солнца, мягко пробудив его, и юркнул в недра.
Сходить бы к Гринуотер... Окунуться в её воды, утопить тьму и сожаления, утолить жажду её силой, как маслом льющуюся в лампу, дабы подтопить пламя.
Нет. Не сегодня. Завтра.
Сегодня должно было произойти ещё что-то, Майло предчувствовал это.
И оказался прав. Когда опустилась ночь, озираясь, прячась в тенях, Элейн тайком прокралась к его дому, заскреблась о рамы окон заблудшей кошкой. И Майло, конечно же, пустил её внутрь.
Нет, он не злился, что она спровоцировала драку, он сам виноват. Но сердце так и ныло, откликаясь в синяках, ныло её печалью и чувством вины. И тогда Майло попросил Элейн выбраться в поля, соседние с древним капищем — там начали цвести лунные амаранты, эти чудные призрачные цветы. Они бы как раз пригодились для лёгкого лечебного настоя, ведь запас «Cura te ipsum» незаметно иссякал.
Она принесла целую охапку мерцающих бутонов, и сразу же, как она вошла в дом, Майло задвинул за ней засов.
После того случая он поселил Элейн в спальне родителей и наказал не покидать дом, пока ей не станет по-настоящему легче, и пока она не перестанет скрывать или врать о тяжести припадков.
Он всегда знал, когда она лжёт.
Смирившись, Элейн делала всё, что он просил, пила любые настои, что он давал, снимала с себя платье, чтобы он вселил в неё новый свет, водя ладонями по открытому телу. За время необходимого заточения она читала книги по алхимии и медицине, отвлекаясь от болезненных ощущений. Майло обучал её всему, что она желала знать — чего она и добивалась после первого их знакомства.
Отныне они были не просто знакомыми. Не просто учителем и ученицей. И даже не доктором и пациенткой.
Когда у Элейн случился новый припадок, её ночные крики разбудили Майло, привычно заснувшего за рабочим столом, и он незамедлительно бросился наверх по лестнице.
...нет, только бы не повторилось, только не снова!..
Его ледяным ветром обдала тьма. Элейн металась по постели, билась в слезах руками и ногами:
— Почему я это вижу! Что я могу исправить!.. Майло!
— Я здесь, — взобрался он сверху и вдавил её запястья в матрас. — Не бойся, я здесь! Что ты видишь?
Элейн всхлипнула, не открывая глаз, и замотала головой:
— Снова смерть. Везде дым и гарь... Болезнь, пожирающая сердца и души. Люди лежат на улицах, мёртвые... Чёрные бабочки, сотни, тысячи! Они заберут нас всех. Они и тебя заберут...
Майло надавил сильнее, и его тёплый свет парализовал страдания Элейн. Её тело расслабилось, впустив в себя магию, подсказывая дорогу к пленящей тьме. Ближе, ближе, теплее...
...чернеющие сгустки, вырывающиеся из груди...
Элейн молчала, слабо шевеля искусанными губами, по которым текла кровь. Чем быстрее Майло забирал в себя боль, тем ярче он видел то, что она описывала. Они слились в едином потоке света и тьмы, холода и тепла.
...чёрные мотыльки, рассевшиеся на церковном витраже...
Теплее... Липкая паутина, душившая ум и сердце, разрывалась под огнём света. Боль, жадная до плоти, испепелённая внутри Элейн, перевалилась на Майло. Запах крови и пота сводил с ума, реальный или выдуманный.
По первому рвению Майло прильнул к губам Элейн, и его тело обмякло вместе с ней.
Горячо...
Наваждение спало, и он языком ощутил кровь на своих треснувших губах. Сердце закололо, разбившееся на куски, что оказывались отходить друг от друга.