Элейн выползла из его объятий и неловко поджала ноги в коленях. Раны на её губах исчезли. Почему ей ещё страшно?
Майло уселся на кромке постели и виновато склонил голову.
— Да... Я слегка увлёкся, — признал он. — Хотя бы скажи, что тебе уже легче. Иначе я... не прощу себе такой дерзости.
Нет, это не так, он понял — она опасается не его. Она опасается за него.
Отнятая боль притупилась, распутав в паутине сердце. Ничего, его свет отдохнёт и склеет оставшиеся осколки.
— Зачем ты помогаешь? — прошептала Элейн. — Зачем возишься со мной? Какой тебе смысл?
Она всерьёз это спрашивает? Она не догадалась?
Дрожащий, хрупкий цветок, сдуваемый суровыми ветрами. Раненая бабочка с поникшими крыльями. Вот, кем она казалась.
— Смысл есть. Я хочу, чтобы ты была свободна. От боли, от видений, от злых языков... от всего. Чтобы твоя душа была светла и спокойна.
Он потянулся к ней — схватить бы её руку, прижать к груди или лицу, что тепло унесло её сомнения, пусть поверит — одумавшись, Майло сел обратно, спустив рукава.
— Ты не обязан это делать... — напомнила Элейн.
— Знаю. А ты не обязана оставаться у меня в доме.
— Но ты... ты сам мне наказал?
— Не смеши меня, — засмеялся Майло, таким искренним было её удивление. — Я проверял, как ты отнесёшься к моим идеям и постоянному надзору. Ты бы не постеснялась пойти мне наперекор, знаю я твоё упрямство. Так что, раз ты по-прежнему здесь... я тебе нужен.
Элейн смиренно улыбнулась — он обыграл её и заслужил победу.
— Да... ты мне нужен.
Наконец, стены пали меж ними. Их взгляды пересеклись, и внутренний свет восторженно забился, излучая тёплую радость, и улыбаться хотелось всё сильнее.
— Хочешь... мы с тобой снова пойдём к полукругу? Сегодня был ясный день, мы можем... полюбоваться звёздами?
Элейн ахнула, содрогнувшись, едва Майло коснулся её кожи кончиками пальцев. Он по привычке искал её руку, хотел вновь прочесть её, убедиться, что она в порядке. Вместо этого пальцы сошли с колена вниз по ноге, спустившись до стопы. Этого ему хватило...
— А я успела вообразить себе иную награду за послушное поведение, — Элейн перевернулась и, стоя на коленях, набросилась на Майло, обняв за плечи. Всплеск тепла едва не уронил их, и Майло погладил её руки, сам не веря в происходящее.
— Значит, ты не прочь воплотить в жизнь парочку слухов про нас? — отметил он ровным тоном, пока свет меж тем разгорался в возбуждении при каждом вздохе Элейн, оседающем на его шее. — Как я и говорил, я делаю всё, чтобы тебе было хорошо...
— Не будь вечно хмурым, Майло! Тебе это не к лицу. Звёзды подождут... — дотянулась она до уха. — Мне хорошо.
Майло облизал зажившие губы, и Элейн неизбежно потянула его вниз.
Никогда раньше магический свет не омывал его душу столь стремительно. Никогда ещё эйфория не захватывала его целиком и полностью. Они утонули в огненной реке, унесённые потоком, нет, они в глубоком море, плывя среди искр счастья. Её медные волосы плескались волнами прилива. Металлический вкус поцелуев сменился на пряно-солёный.
Она повторяла его имя так, словно им было не надышаться, цеплялась за его кудри, царапала ладони о его щетину — и глаза её, днём отражающие небеса, искрились радостью при свете свечей. Искрились его светом.
...ты тоже будешь сиять...
Ах, если бы сказки матери были правдой, и поцелуи исцеляли боль. Если б её хворь сгинула, отогнав тьму страданий, он бы до конца дней зажигал в её душе пламя, и ни что бы его не затушило.
Та ночь спасла Элейн — но не навсегда.
Это продолжалось до весны 45-ого.
Отец ненавидел весну: она растапливала праведный снег в зловонную кашу, обнажая дух болезни. Зимой горожане навещали их дом либо, чтобы купить травяные настои, либо, чтобы излечить телесные увечия. Болезни внутренние, затаившиеся, разъедающие кокон, в ком родились, вылезали из недр с приходом оттепели.
Но эта весна обещала быть особенной с самого начала. Элейн перестала быть единственной крупной проблемой, с которой Майло пришлось иметь дело.
Каждый раз, когда Майло брал людей за руки, он находил в их душах что-то новое. Он начал считывать с них больше боли, больше тьмы. Горожане подозрительно часто приходили к нему с тяжестью в груди и с проблемами дыхания. Червоточины, что он обнаруживал, нуждались в полном удалении, и для этого приходилось применять больше и больше света.
Эти сгустки тьмы... зачатки новой болезни, неслыханной, неизученной. Он устранял одни сгустки, но вырастали другие. Замкнутый круг.
Обычно Майло применял свет на самих больных, пропуская его сквозь их тела и души. Когда же к нему со знакомыми симптомами пришла Крэя, младшая дочь пекаря, он решил — в этот раз он попробует забрать боль себе. Он уничтожит её внутри себя, дабы не мучить девушку. С Элейн этот метод проходил успешно, почему бы не попробовать снова?