Однако запросы Робеспьера получают только частичное удовлетворение. 22 мая 1790 г., после того, как было уточнено, что вступление в войну будет осуществляться декретом Собрания, по предложению короля, члены Учредительного Собрания утверждают, что "французская нация отказывается от ведения какой-либо войны в целях совершения завоеваний" и использования "своих сил против свободы какого-либо народа". Она провозглашает мир во всём мире. Если Робеспьер и ценит эту прокламацию, декларирующую необходимость уважения между народами, он сожалеет о разделении права на объявление войны и мира с исполнительной властью, принятом при активной поддержке Мирабо. Он не верит в это; значит вероятность войны, которую он считает желанной для исполнительной власти, нетерпеливо жаждущей восстановить свои прежние полномочия, полномочия Старого порядка, не будет полностью исключена? Он боится её, ибо она - не что иное, как обещание "рабства" (30 июня). Он повторяет это в декабре 1790 г. в свой "Речи об организации национальной гвардии": наши внешние враги – не что иное, как обман; "наши внутренние враги, без которых другие ничего не могут против нас; заговорщики, замышляющие нашу погибель и наше рабство, вот что должно нас заботить". В этом главная тревога депутата, уверенного, что присоединения исполнительной власти к Революции ещё далеко не удалось достигнуть; в этом также истоки его позиции в знаменитых дебатах зимы 1791-1792 гг. о возможности войны.
В этой перспективе понятна его настороженность по отношению к военачальникам; он им не доверяет, как не доверяет и судьям, поскольку он опасается, как бы и первые, и вторые не стали орудиями исполнительной власти. Во время конфликтов между солдатами и офицерами, усилившихся с весны 1790 г., он систематически выступает на стороне первых. Он не отклоняется от своей позиции и во время знаменитого бунта полков в Нанси: 31 августа он выступает за осмотрительность и напоминает, что "министры и военачальники не достойны" доверия Собрания. Но слишком поздно. Буйе восстановил порядок кровавыми мерами. Когда новость достигала Парижа, волнения в армии втечение праздника Федерации (14 июля 1790) столь многочисленны, что члены Учредительного собрания чувствуют облегчение; по предложению Мирабо, они голосуют за выражение благодарности всем, кто способствовал восстановлению порядка. Робеспьер хочет этому воспротивиться, поднимается на трибуну, но его лишают слова. То, что он собирается сказать, известно заранее; слишком хорошо известно, что за его защитой народа или солдат, за его выпадами против исполнительной власти, судей и офицеров, стоит политическая программа, которую поддерживают лишь немногие.
"Свобода, равенство, братство"
То, что защищает Робеспьер, это концепция прав человека, отстаиваемая меньшинством, которую он разделяет с Петионом, Бюзо и Грегуаром. Он заявляет о своих позициях с осени и зимы 1789 г., когда Учредительное собрание занимается определением границ гражданства. В течение недель, последовавших за октябрьскими днями, на следующий день после убийства булочника Франсуа и принятия закона о военном положении, он поднимается на трибуну, чтобы высказаться в поддержку тезиса, что никто из достигших совершеннолетия людей не может быть лишён своего "права претендовать на все степени представительства" (22 октября). Заседание бурное. Обездоленные внушают страх, а те, кто говорит в их пользу, раздражают. "Его перебили, - рассказывает журналист, - он продолжил; его перебили снова; он спустился с трибуны и больше не захотел туда подниматься". Его битва проиграна. И всё же, в последующие месяцы он не прекращает выступать против цензового принципа: принципа, который выделяет среди совершеннолетних избранную часть "активных граждан", допущенных к голосованию, так как они платят налог, равный жалованью за три рабочих дня; принципа, который требует более высокого ценза, чтобы оказаться в категории "избирателей" (второй степени), а также запланированного Учредительным собранием ценза ещё более значительного для получения доступа к законодательным функциям – серебряной марки. Как депутаты, - неоднократно повторяет он, - избранные всеми гражданами королевства, могли бы лишить одну часть тех, кто их назначил, одного из их самых главных прав? Поступить таким образом – не значит ли это возвысить "аристократию богатства" (он заимствует формулировку аббата Грегуара) на руинах "феодальной аристократии"? Однако, в отличие от Кондорсе или Олимпии де Гуж, он никогда не высказывается в пользу женского избирательного права.