Он устало потер поясницу, нагнулся к шкафчику, достал хлеб и десяток помидоров, налил две пол-литровые банки молока. Мы бросились к бачку с водой, стоявшему на табурете в полутемных сенях.
Теплая вода пахла жестью. Я сытыми глотками тянул ее из эмалированной кружки. В животе образовывалась приятная тяжесть. Яшка наклонил бачок, почерпывая пятую кружку, бачок мягко опрокинулся на свой жестяной бок и неслышно выплеснул воду на черный, политый для прохлады пол. Дядька только и сказал:
— Ладно, чего уж там… Садитесь ешьте, ребята.
Я подцепил бачок пальцем за дужку и, шугнув брехливую собачонку, пошел к движку.
Эти дни, проведенные в зное и жажде, бесконечные, выматывавшие шаги вспоминались сейчас, как сон. Я долго сидел над арыком под тенистой акацией и смотрел на воду. Чуть шевелились, перекатываясь, желтые песчинки на дне. Плыла соринка — так, соломинка какая-то. Я ее выловил. Это было очень приятно. Мне казалось, ничего нет чудеснее этой тенистой страны — питомника. Я вскочил, я едва не бросился назад, к землянке, — так мне хотелось сказать что-то очень хорошее этому сутулому, неразговорчивому дядьке за то, что он вырастил в степи сад.
За стеной колючей серебристой джиды я натолкнулся на Ивашева. Он нес охапку зеленых стеблей с сухими комышками земли на корнях.
— И это вы все один сажаете? Растите?
— Нас тут десять семей! А к движку тут ближе подойти.
— А где остальные рабочие?
— Делом занимаются! Осенью к нам приедут из степных колхозов и совхозов за саженцами. Наш питомник в районе пока единственный. Вот как! — добавил Ивашев, поднимая с земли мотыгу. — А ты иди спи. Я к дубкам. Это не близко. — Он усмехнулся. — Хорошо здесь? Вот побывал бы ты у нас на Урале… Я ведь сам оттуда… Леса, тишь… Благодать… Кедрач такой стеной стоит, что гордость за него берет, как взглянешь. А опять же в березняк зайдешь — и не выманить тебя оттуда. Ягода всякая… Слыхал, есть такая ягода брусника? В бору под осень ее — как половик красный под ногами расстелен. Ступать жалко… А по утрам какая благодать! Выйдешь на крыльцо, а лес звенит… Перещелк птичий. Синица, знаешь, как свистит? Фыо-фью-юу… У нас их «пин-пин-тарара» зовут. Несерьезная птица. А вот зимой в лесу щегол на березе устроится и такую трель выведет — замрешь. Велика ли пичужка — чечетка? Незаметная. Вроде воробья. Только голова красным покрашена. А певунья, певунья! Снегири на елках. Лапа у елки густая, в снегу. А на ней — красавец, грузный, важный, грудь красная… Их жуланами еще зовут.
— А почему вы на Урал к себе не едете?
— Потому и не еду… Там лес, а здесь его совсем нету. Тоскливо смотреть на эту степь, будь она проклята… Дома работал в лесничестве, елки сторожил. Приехал сюда к брату — он у меня геолог, — гляжу, городишко без единого деревца. Так вот и остался тут. Каждый год собираюсь домой, да вот не соберусь… Почвы здешние соленые — гибнет зелень. Потому питомник и пришлось разбивать тут, на самом безлюдье.
…Так, говоришь, идете в степь по делу? По геологическому, догадываюсь?
— А… как вы догадались?
— Ко мне геологи частенько заглядывают… Вот как вы сегодня.
Подкупило ли меня то, что назвал он меня «геологом», то ли признал я своего в этом жилистом дядьке, но я рассказал ему все. Про озеро с явными признаками нефти, про канитель с упрямой кобылой, про то, как необходимо найти в Джаманкайском георайоне нефть. И что мы с 3-й Геологической.
В степи темнеет медленно. Идем по компасу. Зеленый фосфорический ромбик ведет нас на север. Мы решили идти всю ночь. Высчитали: к полудню будем на месте. Соберем кизяк и к вечеру сварим себе ужин. Из упрямства! Не зря же тащим с собой кастрюлю!
Яшка с мешком на плече шел где-то позади. Я не заметил, как кобыла повернула. Наверно, задремал. Стало зябко. Утро близилось. Маша вдруг нагнулась, упершись передними ногами, я соскользнул по ее вытянутой шее, плюхнулся в кусты реденького тальника и долго шумел ветками — катился вниз. Рюкзак меня не догнал.
— Ди-и-имка-а! Где ты-ы?
Овраг был глубокий. Из оврага я выбрался, прихрамывая, с болью в разбереженной ноге. Искать рюкзак в кустах ночью — без толку.
Поймали Машу, по разику стукнули ее. Яшка, сердито сопя, как всегда на ночь, привязал ее к своей ноге. Мы обнялись, чтобы согреться, и заснули.
На заре сквозь туман разглядели высокий склон, плотно заросший тальником. Внизу под горушкой, на которую мы непонятно как забрели ночью, дымилась речка. Надо же такое! Вокруг ровная степь, только одна эта горушка и торчит, и нас на нее занесло.