— На Песчанке были? В сентябре, вероятно, там станет работать поисковый отряд.
Я отвернулся. Вспоминать о Песчанке не хотелось.
— Пустые идем, — сказал младший брат.
— Плохо искали! На левых притоках есть выходы пластовых фосфоритов. Скупые выходы — вот в чем дело! А в высыпках фосжелваки, фосгальку встречали?
— Встречали. Точки наблюдения под конец не отмечали, ничего не описывали… Плутали.
— Чего скисли? Пустые идете? Эка беда! У геолога ноги и любопытство — дело не последнее.
— Что толку от наших хождений?.. Какие мы геологи… — насмешливо возразил я Журавлеву.
Подошел шофер дядя Вася Петренко, сказал:
— Можно ехать.
— Скисли, сопляки!.. Жура-жура-журавель, жура, ноги не жалей…
— Слышали… Отец домой собирается? — спросил я.
Журавлев работал главным геологом кос-истекской партии, мой отец — начальником.
— Не скоро, Димка…
— Как дела у вас?
— Неважнецкие. Не лучше ваших. Я сейчас из управления. Очевидно, не дадут довести дело до конца. Фосфоритов-то много, только они разбросаны. Какие отложения по Песчанке?
— Местами нижний альб отличали, морской… — ответил я. — Серые глины, кварцевый песок, щебенка бурого железняка… Минералогию плохо знаю… Нечего, видать, ноги маять без толку.
«Все ищут, — с удивившим меня злорадством думал я. — Ищут, и без толку. Даже смешно! Мне в степи осточертело. Искупаться и спать…»
Меня разбудили толчком в бок. Братья Шпаковские и Журавлев, задирая подбородки в небо, горланили «Жу-ра-жура-журавель…». Этой песне Журавлев научил меня давно. Верно, потому, что он вечно напевал про журу, который не жалеет ног, мы звали его Журой. Он и в самом деле походил на журавля — сутулый и длинноногий.
— Что у вас с рукой? — спросил я у него.
— Сломал, Дим. — Журавлев поднялся, заправил выбившуюся из брюк ковбойку. — В Кос-Истеке буду к ночи. Что отцу передать?
— Скажите: жив, здоров. А вы не подбросите нас хоть до дороги? Яшка едва тянет.
…«Газик», вскидывая зад на неровностях, умчал нас дальше в степь.
МОЙ НОВЫЙ ДРУГ НИКОЛАЙ ДЕТКИН
Вечер. Белый табак на клумбе пахнет так, что грустно и в голове неясно. На столбе у ворот желтый шарик электрической лампочки. Я сижу на крыльце. Стукнули ворота, мимо проходит Яшка с бидоном молока, говорит:
— Опять беляши и компот…
На поезд мы опоздали. Тетя Вера снова ищет человека, который бы доставил Яшку в Ленинград. Яшка рад и не рад отсрочке и днями не отходит от меня.
Компот варили у Деткиных целыми тазами и день-деньской жарили беляши. Такое впечатление, будто наши соседи сию минуту встали из-за стола и дожевывают на ходу.
Мама, «накрутив мне хвост» за Яшкины обмороки, уехала снова на две недели в степь к своим нивелирам, теодолитам и рейкам. Перед отъездом она побывала у Деткиных. Там ей попытались скормить сковородку беляшей и согласились присматривать за мной, что означало: я должен аккуратно являться в девять часов завтракать, в два обедать, в шесть полдничать и в восемь ужинать.
Накануне смерти Яшкиной мамы наша семья перебралась из финского домика на 3-й Геологической в новый двухквартирный дом с общим двором. Во второй квартире поселилась семья главного геолога Жаманкайской экспедиции Деткина, состоявшая из Деткина-папы, толстой тети Веры и их сына, девятиклассника Николая. Николай мне нравился: знает все, чего ни коснись, к тому же зовет меня «стариком», как равного.
— Дима-а-а!
Зовут ужинать. Я плетусь в угол двора, где поставлен массивный, сколоченный из теса стол. Деткины в сборе.
Толстая тетя Вера, мать Николая, бросает вилки и ложки на стол, покрикивает на Яшку:
— Не возись! Сиди смирно! И в кого ты такой несерьезный, прости господи! Тоже мне геолог! Ха! В степь! Мало без него в степи шатаются! Им за это деньги платят! А тебе чего там делать?
Яшка неловко улыбается и одергивает рубашку. «И чего он терпит? — злюсь я на безответного Яшку. — Бедный родственник!»
Тетя Вера, запахивая на ходу полы халата, снует между сараем — там летняя кухонька — и столом, теперь она ругает строителей, выкопавших траншею вдоль улицы, — тянут водопровод:
— Им все равно! Им все равно, что человек может ногу сломать! Ох, что делается у нас! Ну никакого порядка! Никому дела нет!
Я готов запустить ложкой тете Вере в спину.
Затем она ругает торговых работников, которые воруют налево и направо, потому что честных людей на свете давным-давно нет. Каждый тащит. Каждый живет только для себя.