— А кто у Яшки был отец?
— Непутевый был у него отец. Инженер какой-то. Идеалист к тому же. Своих штанов не было. Идеалист — это мечтатель, — поясняет мне Николай. — Он витает в облаках, не заботится о своем положении в обществе, о заработке, о семье. Идеалист — это дядя, засидевшийся в школьниках. Яшкин отец поперся что-то там испытывать и погиб. На Севере. Журавлев — типичный идеалист.
— А я хочу быть на него похожим.
— Мало в том хорошего, старик. — Николай зевает. — Отец Яшки, говорят, изобрел какой-то гидромотор, а патент выдали — по ошибке — другому человеку, не такому ротозею.
Яшка вздумал повесить лампочку над столом повыше. Он топчется на табуретке, опасливо поглядывая на дверь кухоньки, накручивает провод и поет:
— В Сингапуре ночь темнее преисподней…
— Яков! — громко окликает его Николай. — А пионерские песни знаешь? Пой, пожалуйста, пионерские.
— Над Гудзоном полная луна, — затягивает Яшка.
Николай бережно укладывает зубочистку в кармашек, зевает.
— Немало вам пришлось повозиться с Яшкой в степи? Тоже мне геолог! Не терплю беспомощных идеалистов вроде Яшки, с которых надо снимать штанишки, как с дошколенка, и говорить «пс-пс-пс»… А ты?
— Тоже беспомощных не выношу.
Мне приятно, что у нас с Николаем много общего. Как он ловко про Яшку сказал!..
— Кстати, чего вы все время ищете в степи? — спрашивает Николай. — Ну зачем вы ходите, чудачки?.. Вы же не отличите нефелиновые сиениты от колчедана.
Я отмалчиваюсь. Николай прав: минералогию никто из нас не знает. Подобные разговоры у нас с Николаем не впервые. Всякий раз, заново осознавая со слов Николая тщетность и бестолковость наших маршрутов, я чувствую перед ним стыд.
— Ведь ты не сделаешь правильно привязки обнажения по азимуту. А это элементарно. В наш век космических кораблей вы занимаетесь кустарщиной. Самое главное — батя мой прав — не быть чудаком. Это смешно со стороны и хлопотно для тебя.
Николай поднимается, подходит к турнику — он поставил турник на прошлой неделе, — раскачивается, турник поскрипывает. Взмах — турник скрипнул — и в свете окна мелькнули ноги Николая: сделал склепку.
Николай возвращается и говорит:
— Умеешь так? То-то! А хочешь открывать месторождения, сам не знаешь какие.
— А что мне делать?
Я спрашиваю: как мне жить? Не сидеть же мне век во дворе, есть компоты, колотить компотные кости. Как же с самым главным? Николай понимает мой вопрос, но он шутник и потому отвечает:
— Набрать в рот воды и ждать, пока закипит.
Мы оба улыбаемся его находчивому ответу. Надо запомнить. Такое сам не выдумаешь.
— Надо же как-то искать, — неуверенно говорю я.
— Что искать, старина? Ты про что?
— Ну… учиться искать. Мне — учиться ходить по степи, не раскисать, научиться различать породы… Периоды… Юрский, например, сантон… Другому — искать неоткрытую бабочку или звезду. Третьему, как младшему Шпаковскому, построить управляемую по радио авиамодель. Он сам рассчитал сечение крыла. Чудное, знаешь, крыло…
— Все путаешь! — Николай уходит и возвращается с отцом.
Позади плетется Яшка.
— Я в курсе дела, — вежливо говорит Деткин-старший. — История земли подразделяется на два времени: догеологическое и геологическое. Последний разделяется на эры, эры — на периоды, периоды — на эпохи. Самые древние эры — архейская и эозойская. Они не оставили почти никаких признаков растений и животных. Наши знания об истории земли начинаются с палеозойской эры, с первого ее периода — кембрийского, за ним — девонский, каменноугольный…
Стоявший позади Деткина Яшка пытается почесать пяткой ягодицу, помогая себе языком, как первоклассник при чистописании.
— Далее — мезозойская, с ее периодами: триасовым, юрским, меловым…
Деткин-старший, закончив, спрашивает у меня и Яшки:
— Поняли? Учиться надо, брат! Много знать! А дерзанье потом, — и уходит в кухоньку.
— Да, модель Шпаковского полетела? — вспоминает Николай.
— Еще не достроил.