— А вулкан–то не маленький, — заметил я.
— Да. Задний склон изрезан множеством ущелий и оврагов, но, насколько я успела разглядеть во время спуска, его внутренний склон может оказаться тем, что вулканологи называют «блинчатый купол». Некоторые из них бывают в поперечнике более сотни километров. Если нам повезло, то контейнер упал где–то на вершине.
Это прозвучало не столь утешительно, как она надеялась.
— А если нет?
— Тогда он в каком–нибудь каньоне. Или еще дальше, в песчаных дюнах за дальним склоном.
А это уже и вовсе неутешительно. Мы отыщем контейнер только в том случае, если подойдем к нему настолько близко, что Бритни сможет установить с ним связь через слабенькую рацию «шкуры». А для этого нам необходимо находиться в пределах прямой видимости. Если контейнер упал в каньон, мы можем пройти мимо и даже не узнать об этом. Если же он далеко в песках, нам до него не добраться, потому что мне не хватит воздуха.
Что ж, жизнь в космосе меня кое–чему научила. Я уже давно понял: когда ситуация совсем плохая, надо сосредоточиться на тех операциях, какие ты в состоянии делать. Что же до всего прочего, то надо или сделать вид, что этого прочего не существует, или молиться — кому что больше нравится. Лично я не из тех, кто молится. Полагаю, что и Брит–ни тоже.
— Куда идти?
Такой долгой паузы еще не было. Может, она все же молилась.
— Выдай наилучшее предположение. Единственный действительно неправильный ответ звучит как «оставайся здесь».
— Спасибо. Честно. Это так ужасно. — Жаль, что она не может по–настоящему вздохнуть. Или сглотнуть, или что–то в этом роде. — Хорошо, медленно сделай полный оборот на месте. Мне было трудно отслеживать направление в каньоне. И еще труднее, когда ты поднимался.
Я выполнил ее просьбу. Блинчатый купол я увидел как широкий холм, образующий горизонт в том направлении, которое я назвал «материковым».
— Порядок, — сказала она. — Посмотри чуть левее самой высокой точки. Да, вот туда. Пойдем в эту сторону. Кстати, есть и хорошая новость — по моим расчетам, ты поднялся на несколько сотен метров. А чтобы ловить сигнал контейнера, запас высоты не повредит. Но нам нужно еще пройти не менее шестидесяти километров. Не исключено, что и сотню.
Шестьдесят километров. При силе притяжения в одну седьмую от земной, но с ослабевшими в космосе мускулами. Что ж, хотя бы грунт под ногами приличный. Вершина была гладкой, как я и надеялся — почти выметенная ветром. Жаль только, что Бритни не догадалась рассказать мне о блинчатых куполах до того, как мы вошли в промоину. Ведь промоины — не единственный удобный путь.
Десять минут спустя я пытался вспомнить, когда я бегал в последний раз. В невесомости бегать невозможно, разве что в колесе центрифуги, а у меня не слишком маленький корабль — когда мне доводилось бегать в колесе, мне всегда казалось, будто я чья–то ручная белка, — поэтому я предпочитал стационарный велосипед. К сожалению, он тренирует не совсем те мышцы, что при беге. Тем не менее я развил хорошую скорость.
— Двадцать один километр в час! — сообщила Бритни. — Семь и восемь десятых ПВП! Это два и семь десятых километра в час на ПВП. Это правильная единица измерения?
— Не хуже любой другой. — Я поручил ей эту работу, лишь бы чем–нибудь ее занять. — Но главное, что я развил скорость, которая позволяет мне вести вполне нормальный разговор.
— А разве на это не тратится лишний воздух?
— Нет. Откуда у тебя эта идея? — Этот старый миф частенько встречается в фильмах, но, если не считать небольшого расхода энергии на работу голосовых связок, разговор всего лишь перемещает воздух в легкие и обратно. Кислород–то в воздухе никуда не девается.
— От Корабля, — призналась она. Бритни всегда называла так компьютер моего буксира, словно надеялась когда–нибудь с помощью позитивного мышления сделать разумным и его. К счастью, успеха она не добилась. Две Бритни сразу — это слишком много. — А ты откуда так много об этом знаешь?
Черт! Я и забыл, как она представляет нормальный разговор. Я помолчал, пытаясь разобраться, хочу ли я развивать эту тему.
— Слышала о рассказе «Костер»? — спросил я наконец. Глупый вопрос. Я ведь разговариваю с искином. Какое ей дело до подобных вещей? Но я действительно мало думал о том, что значит быть разумным искином, которому нечем заняться по ночам, кроме как рыться в библиотеке Корабля и надеяться, что я не умру во сне.
— Да. Это рассказ Джека Лондона о золотоискателе, который замерз насмерть, поскольку руки у него настолько закоченели, что он не смог зажечь спичку.
— Верно. — Я был потрясен. Почему мне не хотелось об этом говорить? Лишь потому, что это напоминало о нашей вероятной смерти? Об этом невозможно было не думать. — Так вот, меня поразило то место, когда он упал, не в силах сделать еще один шаг. Я все думал: неужели человек не способен сделать всего один шаг? А если способен, то почему бы не сделать следующий, и так далее.