Прежде чем погрузиться в сон, Мак–Арану показалось, будто издалека, сквозь бурю доносится звонкая мелодия — то ли музыка, то ли пение. Пение? Невозможно — в такой буран!.. Но звук настойчиво звенел в ушах; и вдруг в дремотном сознании Мак–Арана словно приоткрылась некая дверца, и хлынул поток образов, словесных и зрительных.
Гораздо ниже, в предгорьях, безумно блуждать по лесу после первого Призрачного Ветра — потом прийти в себя и обнаружить, что палатка уже поставлена, а внутри аккуратно сложены рюкзаки и приборы. Камилла думала, что это сделал он. Он думал, это сделала она.
«Кто–то наблюдает за нами. Охраняет нас.
Джуди говорила правду».
На мгновение перед мысленным взором его возникло прекрасное спокойное лицо, не мужское и не женское, и зазвучал голос:
«Да. Мы знаем, что вы здесь. Мы не желаем вам вреда, но пути наши различны. Тем не менее, мы будем помогать вам, чем возможно — хотя докричаться через запертые двери вашего восприятия ой как непросто. Лучше будет нам слишком не сближаться: но сегодня спите спокойно и расстанемся с миром…»
Вокруг прекрасного лица, казалось Мак–Арану, светится ореол, а глаза лучатся серебром; но ни сейчас, ни когда–либо после ему так и не довелось узнать, действительно ли видел он светящийся среброглазый лик, или мозг услужливо смонтировал картинку из всплывших детских снов об ангелах, эльфах и святых с нимбами. И Мак–Аран забылся под звуки далекого пения и убаюкивающий шум ветра.
15
— …вот, в общем–то, и все. Мы оставались внутри около полутора суток, пока не прекратился снегопад и не утих ветер, а потом ушли. Мы так ни разу и не видели того, кто там живет; подозреваю, он специально держался подальше, пока мы не ушли. Джуди, а тебя не туда же вызывали?
— Нет, ближе. Гораздо ближе. К тому же это было, скорее, не его жилище, а один из городов лесного народца; он их называл «народом древесных дорог». Но я не смогла бы еще раз найти то место, даже если б и захотела.
— Но они относятся к нам доброжелательно, в этом я уверен, — произнес Мак–Аран. — Полагаю… вряд ли это был тот же самый пришелец, который встречался о тобой?
— Откуда я знаю? Очевидно же, что они — раса телепатов. Подозреваю, известное одному из них, знают и все остальные… по крайней мере, близкие… члены семьи… если у них есть семьи.
— Может, когда–нибудь они поймут, что мы не желаем им зла, — сказал Мак–Аран.
Джуди слабо улыбнулась.
— Уверена, они и так знают, что ты — или я — не желаем им зла; но не всех же из нас они знают так хорошо… и, подозреваю, вопрос времени стоит у них далеко не так остро, как у нас. Что, впрочем, не настолько необычно, как может показаться; на востоке, в отличие от западной Европы, давным–давно было принято мыслить категориями поколений, а не месяцев или лет. Вероятно, он считает, что еще успеет толком узнать нас в ближайшие век–другой.
— По крайней мере, — усмехнулся Мак–Аран, — никуда мы не денемся, это уж точно. Времени хоть отбавляй. Доктор Фрэйзер, кстати, на седьмом небе от счастья; он теперь года три, наверно, будет в свободное от основной работы время разгребать собранный материал. По–моему, он составил опись абсолютно всего, что было в домике; надеюсь, хозяева не слишком обиделись за такую наглость. И, разумеется, Фрэйзер подробнейше изучил тамошние пищевые запасы — если мы действительно настолько биологически близки, все, что едят они, годится и нам… Конечно, — добавил Рафаэль, — к его запасам мы и не притрагивались, только составили опись. Я говорю «он» чисто для удобства; Доменик уверен, что это была женщина. Кстати, единственное, что там было из мебели — из крупной мебели — нечто типа прялки со снаряженным мотовилом. Еще там вымачивалось какое–то растительное волокно — вроде коробочек, что остаются после обмолота нашего молочая; явно из него готовились сучить пряжу. По пути обратно мы наткнулись на это растение и захватили несколько образцов для Мак–Леода; похоже, можно получить очень мягкую ткань.
Мак–Аран поднялся, намереваясь откланяться.
— Вы понимаете, — на прощание сказала Джуди, — большинство в лагере до сих пор не верят, что здесь есть какие–то аборигены.