— Ну же, братишка. Ты мне нужен. Мне нужна твоя помощь.
И тут парень произносит первые слова:
— Извини.
Черт. Это конец. Я хочу наорать на этого труса, ударить его — но я слишком слаб. Поэтому, собрав остатки сил, я заставляю себя смотреть прямо ему в глаза. Мышцы шеи дрожат от напряжения. Если парень бросит меня умирать, я хочу, чтобы он запомнил мое лицо.
Не отводя взгляда от меня, парнишка поднимает поврежденную руку и разворачивает полотенце, которым она замотана.
— Что ты…
Слова застревают у меня в горле. Рука не повреждена — ее просто нет.
Вместо мышц предплечья — клубок проводов, подсоединенных к покрытому машинным маслом куску металла, из которого торчат два лезвия. Устройство похоже на огромные ножницы, сращенные с локтем. Сухожилия на руке сокращаются, и лезвия начинают расходиться в стороны.
— Я урод, — говорит парень. — Это со мной сделали робы в трудовом лагере.
Даже не знаю, что и думать. Сил у меня больше не осталось; я опускаю голову и смотрю в потолок.
Щелк.
Нога высвободилась. Из нее торчит кусок арматуры с блестящим срезом, но я свободен.
Парнишка помогает мне подняться, затем обхватывает меня здоровой рукой, и мы, не оглядываясь, ковыляем прочь от дыры. Пять минут спустя находим замаскированный вход в тоннели подземки и исчезаем в них, с трудом передвигаясь по заброшенным путям.
«Богомол» остается далеко позади.
— Как? — кивком головы я указываю на пострадавшую руку парня.
— Трудовой лагерь. Людей уводят, и возвращаются они совсем другими. Я стал одним из первых. Операция простая — только на руке. Но у других… То, что делает с ними автодок, гораздо хуже. Робы удаляют глаза, ноги, режут кожу, мышцы, мозг.
— Ты один?
— Я встретил кое-кого, но они не захотели… — Он безучастно смотрит на искалеченную руку. — Теперь я похож на них.
Да уж, такая рука не помогла ему найти друзей. Я пытаюсь представить себе, сколько раз его гнали прочь, сколько времени он прожил совсем один.
Парень на грани — он сгорбился, каждый вдох дается ему с трудом. Он не ранен — он сдался.
— В одиночку тяжело, — говорю я. — Когда ты один, то начинаешь сомневаться, зачем тебе вообще жить, понимаешь?
Парень молчит.
— Но здесь есть люди, Сопротивление. Теперь ты не один. У тебя есть цель.
— Какая?
— Выжить. Помочь Сопротивлению.
— Я даже не…
Он поднимает руку; в его глазах блестят слезы. Наступает важный момент: он должен понять то, что я скажу, иначе он умрет.
Я хватаю парнишку за плечи:
— Ты родился человеком, человеком и умрешь — что бы они с тобой ни сделали. Понял?
Здесь, в тоннелях, тихо. И темно. Здесь чувствуешь себя в безопасности.
— Да, — отвечает парень.
Одной рукой я обнимаю парня за плечи, морщась от боли в ноге.
— Отлично. А теперь идем. Нужно добраться до дома и поесть. По мне, конечно, не скажешь, но у меня есть жена — самая красивая женщина в мире. И говорю тебе: если ее как следует попросить, она приготовит такое рагу, что пальчики оближешь.
Мне кажется, что с парнем все будет нормально — как только он встретится с остальными.
Смысл жизни нужен людям так же, как и воздух. К счастью, мы можем наполнять смыслом жизнь других совершенно бесплатно — просто самим фактом своего существования.
В течение последующих месяцев в город начали проникать все более модифицированные люди. Но что бы с ними ни сделали робы, повстанцы Нью-Йорка принимали этих людей в свои ряды. Если бы не убежище, если бы не отсутствие предрассудков, вряд ли Сопротивление, включая отряд Умника, смогло бы получить и использовать невероятно мощное секретное оружие: четырнадцатилетнюю Матильду Перес.
5
Щекотун
«Нолан, где твоя сестра? Где Матильда?»
Новая война + 10 месяцев
По дороге в Серую Лошадь мы встретили раненого солдата-итальянца по имени Леонардо. Мы его выходили, и Лео рассказал нам о лагерях принудительного труда, наспех построенных в пригородах мегаполисов. С самого начала войны преимущество в численности было не на стороне машин, и поэтому Большой Роб, пригрозив смертью, убедил огромное количество людей прийти в эти лагеря.
Находясь в невыносимых условиях, бывший член конгресса США Лора Перес рассказала о своем пребывании в одном из таких лагерей. Из миллионов заключенных лишь немногим счастливчикам удалось бежать. Остальных сделать это заставили.