Теперь я был гораздо спокойнее. Что-то в моём разговоре с голосом заставило меня почувствовать себя лучше. Я попытался передать это ей:
— Всё хорошо, Пенни. Я думаю, мне теперь лучше. Я понимаю немного больше. Голос говорил со мной… давал объяснения. Он не такой зловещий, как я думал. Ещё немного времени — и, я думаю, мы сможем понять друг друга.
Сайхан заговорил:
— Уже почти слишком поздно. Он зашёл гораздо дальше, чем я подозревал. Тебе нужно создать узы немедленно, пока его разум совсем не ускользнул.
— Но я же совсем необученная, — сказала Пенни.
— Учиться для создания уз тебе не нужно — он всё равно будет делать большую часть работы. Тренировки нужны просто для того, чтобы не дать тебе умереть после создания уз, — ответил он.
— Если честно, я не думаю, что в этом есть необходимость, — вставил я.
Он проигнорировал меня:
— У тебя есть меч, Пенелопа?
Вообще-то был, хотя мы убрали его после приезда в столицу. Роуз сбегала взять его из вещей Пенни, а Сайхан вытащил из мешочка у себя на поясе прозрачный самоцвет. Марк подошёл ближе:
— Что я могу сделать, чтобы помочь?
Сайхан бросил на него взгляд:
— Уйти. Твоя богиня может сделать попытку вмешаться в соединение. Во время этого процесса он будет уязвим. Если она воспользуется этой слабостью, то это может погубить нас.
Марк взвился:
— Моя Леди не такая. Она желает нам лишь добра. Если бы люди только это приняли, она смогла бы нам помочь!
— У тебя есть выбор, — ответил Сайхан. — Уйдёшь сам, или я тебя уберу, — заявил он. Точное значение слова «уберу» он оставил открытым для интерпретации.
Марк ушёл, но он определённо не был этим доволен. Роуз вернулась секунду спустя с мечом Пенни. Это был тот же тонкий клинок, который она носила с собой в ночь, когда мы вместе сражались с шиггрэс. Роуз осторожно передала его Пенни.
Пенни посмотрела на Сайхана:
— А теперь что мне делать?
— Ничего, просто положи клинок себе поперёк ладоней, будто предлагаешь ему меч, — ответил он.
— Я пока не хочу это делать, — сказал я.
— У тебя нет выбора. Либо это, либо я позабочусь, чтобы ты не вышел из этой комнаты живым… ясно? — произнёс он спокойным голосом, но я видел насилие, свернувшееся пружиной в его крупном теле. Этот человек был готов вмиг привести свою угрозу в исполнение, если почует сопротивление.
— «Нет! Они оскопят тебя. Это неправильно… не позволяй им это делать».
— Ясно, — сказал я, сделав свой выбор. — Что мне делать?
Сайхан вытащил маленький свиток из своего мешочка:
— Можешь читать по-лайсиански? — спросил он. Я кивнул, что могу. — Она даст тебе клятву, а ты ответишь. Положи свои ладони поверх её, где она держит меч, — сказал он мне.
Я положил свои руки поверх её, меч оказался зажат между нашими ладонями. Сайхан протянул руку, и положил свой прозрачный самоцвет на плоский клинок.
— «Нет!»
Я снова услышал этот голос, и землю под нами тряхнуло. Гигантское биение сердца участилось. Самоцвет съехал с клинка, и упал на землю.
— Что это было? — спросила Пенни.
Сайхан быстро схватил самоцвет, и на этот раз он положил его на место, и обернул его кожаным ремешком, чтобы удержать на месте.
— Я думаю, он теряет контроль, нам нужно спешить.
— Это был не я, — сказал я, но никто меня не слушал.
— «Неужели ты не понимаешь? Это убьёт тебя!» — закричал мне голос.
— Голос говорит, что это меня убьёт… это же не может быть правдой, верно? — спросил я у них.
— Твой разум рассыпается на части, Мордэкай. Он борется сам с собой. Ты должен сосредоточиться на том, что мы делаем, — сказал Сайхан. На его лице отразилось волнение. Это выражение ему не шло.
— Но я не мог сотрясать землю… это невозможно. Она слишком большая, никакой волшебник на это не способен, — возразил я.
Но он уже начал давать Пенни её часть текста, и она повторяла без запинки:
— Я, Пенелопа Купер, даю тебе моё слово и моё доверие, Мордэкай Иллэниэл. Моя жизнь — твоя, пользуйся ей как пожелаешь. Я — твой меч; я буду защищать тебя и нести для тебя твои ноши. Я буду шагать рядом с тобой в свете, чтобы встретить твоих врагов, а если в твоё сердце войдёт тьма, я… — проговорила она, и замешкалась на миг — …если в твоё сердце войдёт тьма, я буду твоей смертью, — гордо произнесла она, глядя мне прямо в глаза, хотя я видел, что ей было больно говорить те последние слова.