Буше сказал:
— Благодарю вас, мэтр, но все гораздо проще. Каковы бы ни были мои недостатки как скульптора, я слишком предан ваянию, чтобы не распознать подлинного произведения искусства, когда его вижу.
— И у вас нет духа соперничества? — подозрительно спросил Огюст, боясь поверить, что его работы могут искренне нравиться своему брату-скульптору.
— Роден, мы предвидим, что вы сочтете такое предложение оскорблением, но если бы вы обратились в Салон с просьбой проэкзаменовать вас, это помогло бы, — ответил Буше.
— Экзамен? — Огюст готов был взорваться.
Буше продолжал:
— Если вам удастся создать что-то в присутствии жюри, то обвинение в том, что вы пользовались слепком, будет опровергнуто.
Огюст молчал. Еще одно унижение.
— Нам очень понравилась ваша статуя, — мягко сказал Каррьер.
Малларме любезно прибавил:
— Именно поэтому мы и пришли.
Огюст поверил им.
— Но экзаменоваться! — воскликнул он. — Ведь я не студент. — Такое неожиданное предложение было для него совсем неприемлемым, если не сказать более. — Это…
— Несправедливо, — закончил за него Буше. — Согласны. Но мы считаем еще более несправедливым, чтобы ложь о слепках осталась неопровергнутой.
Огюст подумал о том, сколько огорчений принес ему «Бронзовый век». Унизили, оболгали, с позором изгнали. Он похудел, одежда висела на нем мешком. Но, может, уж доиграть эту печальную комедию до печального конца. К тому же он был так тронут их поддержкой.
— Я последую совету мэтра Лекока, — сказал Огюст.
Лекок заметил:
— Я бы лично на это не пошел, но на вашем месте возблагодарил бы небо за такую возможность.
— Я буду в составе жюри, — сказал Буше. — И помните, Роден, на этот раз вас будут судить со всей объективностью.
Огюст уже ожидал, когда прибыли пять скульпторов — состав жюри. После разговора с Буше прошла неделя, и он много думал о том, кого и как ему лепить. Он останется верен правде жизни и одновременно покажет внутреннюю сущность модели, а потом решил — ни к чему. Решение суда будет зависеть не от представленных доказательств, а от взглядов судей. Его осудили не за непристойность, а за самобытность.
Эжен Гийом, возглавлявший жюри, был строгим, напыщенным сухопарым человеком с резкими чертами лица, длинным носом, острым подбородком. Остальные, за исключением Буше, — словесные тени председателя.
— Не будем терять времени, позабудем о прошлом и взаимных обидах, — сказал Гийом. — Мы готовы, Роден.
— Благодарю вас, мосье, — сказал Огюст. — Что мне лепить?
— Выбор зависит от вас, — сказал Гийом. — Мы не ждем ничего необычного. Простой фигуры вполне достаточно.
— В стиле «Бронзового века»? — спросил Огюст.
Гийом замялся и сказал:
— Мы не ждем от вас шедевра.
— Почему же нет? — спросил Огюст. — Я полтора года работал над «Бронзовым веком». А на шедевр хватит и часа.
Гийом покраснел, резко заметил:
— Я пришел сюда только по просьбе Буше. — И остальные послушно закивали головами, кроме Буше, который знаком предложил Огюсту начинать.
— Да-да, — сказал Огюст, обращаясь скорее к себе, чем к другим. — Я вылеплю торс еще более реалистичный, чем «Бронзовый век».
Буше усадил Гийома в кресло, к которому тот словно прирос. Остальные тоже застыли в неподвижности.
Впервые за много лет Огюст импровизировал. Он представил, что перед ним стоит Лекок, но Лекок слишком стар; у Буше были легкие, изящные движения, но в нем отсутствовал всякий драматизм; затем вспомнил итальянца Пеппино, который держался с абсолютной непринужденностью и обладал таким поразительным ритмом движений. Он начал уверенно лепить, ясно, до мельчайших подробностей представляя себе походку Пеппино, несмотря на все разделяющие их годы. Поставил торс на каркас, и, по мере того как фигура обретала жизненность, им овладевало все большее вдохновение. Сделал торс пошире, посильнее, более мускулистым, но по-прежнему пока лишенным пола.
Буше любовался легкостью, с которой работал Огюст, казалось, воображение скульптора само, без всякой помощи создавало фигуру. В этом торсе не было ничего отвлеченного, и его реалистичность была по-своему индивидуальной. Огюст не брал сразу много глины, как делали другие скульпторы. Он работал спокойно, сосредоточенно и с такой свободой, что Буше был поражен. Роден властвовал над материалом.
Огюст, лепивший с несвойственной ему торопливостью, совсем забыл об их присутствии. Он сильно подчеркнул бедра — пусть это дьявол, но обуздавший себя, сдержанный, корректный. Порыв творчества увлек его, он хотел создать нечто необычное. Исчезло чувство ненужности, пустоты, обреченности. Он думал о том, что на земле жили такие люди, как Микеланджело, и такие, как Донателло, а еще и такие, от которых не осталось следа.