— Тогда почему же вы так нападали на меня, мосье Гийом? — спросил Огюст.
— Никто на вас не нападает, Роден. Сами виноваты. Ваши обнаженные фигуры столь жизненны, что вызывают эротические мысли. Вот если бы, к примеру, вы взяли семейный сюжет, или патриотическую тему, — у Гийома заблестели глаза, — или что-нибудь религиозное, как пьета, Магдалина, распятие…
— Или изобразили бы какого-нибудь святого, — прервал его Огюст.
— Вот именно, — сказал Гийом, с блаженным, затуманенным взором. — Почему бы вам, Роден, не избрать темой какого-либо святого или религиозный сюжет?
— Я последую вашему совету. Когда для этого будут основания. — Огюст резко поднялся, показывая, что беседа закончена.
Гийом кивнул и вышел, и за ним безмолвно последовали три скульптора, Буше пожал Огюсту руку и сказал на прощание:
— Я знал, что вы будете отомщены.
— Благодарю вас, мосье, вы мне очень помогли.
— «Бронзовый век» будет опять выставлен, через год самое позднее, помяните мое слово.
Огюст подождал, когда Буше уйдет, и посмотрел на «Идущего человека». Он думал: «Только вы, ваше высочество Глина, вы — моя единственная защита. Больше никто и ничто меня не защитит». Он не чувствовал себя отомщенным; он чувствовал себя усталым. Однако в предложении Гийома насчет святого было нечто достойное внимания.
Глава 22
Огюст раздумывал, браться ли за религиозный сюжет, а тем временем устраивался в Париже, теперь уже навсегда. Как только работы были перевезены в Париж, он вызвал Розу из Брюсселя, и они поселились в тесной квартирке на улице Сен-Жак, вместе с Папой и маленьким Огюстом, а тетя Тереза перебралась к одному из своих сыновей.
Он сам выбрал этот район: Пантеон совсем рядом, за углом, и рукой подать до Нотр-Дам, Лувра и Национальной библиотеки. В этом районе он вырос и чувствовал себя здесь дома. Ему нравилось, что рядом школа, где учится маленький Огюст, и у Папы тут старые приятели, которые, как и Папа, жили на скудную пенсию. Квартира была по средствам — что самое главное. Огюст решился на серьезный шаг — стать профессиональным скульптором, заниматься только собственной работой, пока есть деньги. Если жить экономно, им хватит на целый год.
У него еще оставалась половина Розиных денег, — после того пикника с Папой и маленьким Огюстом он экономил каждый франк. Ван Расбург поступил с ним справедливо и дал еще тысячу франков в счет его пая в деле и заверил, что дошлет еще несколько тысяч, когда продаст все их совместные работы.
И хотя Огюст знал, что Розу огорчал жалкий вид квартиры, он твердо сказал, что надо довольствоваться этим, и не стал выслушивать никаких жалоб. Ему, как и ей, очень не нравилась их спальня, но он молчал. Крытая материей софа, отпугивавшая своей жесткостью, стояла у стены напротив истертого камина из поддельного, некогда белого мрамора. Остальную меблировку тесной комнаты довершали обшарпанный комод, несколько неудобных стульев и скрипучая деревянная кровать. Но жить было можно — квартира дешевая, есть комнатка для Папы и еще одна для маленького Огюста, кухня и гостиная. Огюст же все время проводил в мастерской. Его следующий шедевр потребует еще больших усилий.
Ни один покупатель не стучался в его дверь, несмотря на поддержку Буше и Лекока, но они продолжали уверять, что Огюст одержал победу. Он снял мастерскую на улице Фурно, скорее похожую на сарай, но светлую и просторную, в районе улицы Вожирар, где жили многие скульпторы.
В день, когда он решил перевезти к себе из мастерской Лекока «Бронзовый век» и «Идущего человека», он застал там Буше и Лекока. Буше был возбужден, щеки пылали, глаза блестели.
— Роден, у меня замечательные новости! — воскликнул он.
— И у меня тоже, дорогой друг. Я только что снял мастерскую. На целый год.
— Прекрасно, прекрасно. Но моя новость поважнее.
— Мне принесут публичные извинения?
— Нет, куда важнее. Гийом обещал, что вашу следующую работу Салон примет без единого слова.
— Но у меня нет ничего нового. А «Бронзовый век»?
— Его примут тоже.
— Когда? — спросил Огюст. «Яблоком раздора был „Бронзовый век“, а вовсе не новая работа», — думал он.
— Года через два-три, — сказал Буше, — когда Гийом сочтет, что «Бронзовый век» не вызовет больше никакого шума, его можно будет спокойно выставить.
Огюст упрямо сказал: