— Это слишком долго.
— А когда будет готова ваша новая работа? — настаивал Буше.
— Года через два, — ответил Огюст. Он не станет выставлять ничего другого, пока не выставят «Бронзовый век».
У Буше вытянулось лицо:
— Так не скоро?
— Я еще не начинал. Не выбрал сюжет.
— Печально, очень печально, — вздохнул Буше. — Сейчас самое время говорить о вашей работе. Надо ковать железо, пока горячо. — Битва, возникшая из-за Родена, так увлекла его, что просто обидно не довести дело до победного конца. И вдруг, захваченный родившейся идеей, он оживился и с новым пылом устремился в атаку: — А как насчет «Идущего человека»? Ведь вы его, можно считать, закончили.
— Нет, — сказал Огюст. — Слишком слабы плечи, и ноги надо сделать мускулистее. Есть и другие еще не решенные проблемы. Он совсем не готов. Рабочая модель, и только.
— Но это интересная работа, — вступил в разговор Лекок, который теперь, после ухода на пенсию, в семьдесят один год, вновь вместе с Роденом переживал свои былые сражения — и снова молодел. Он был полон решимости доказать, что все работы скульпторов Школы изящных искусств — за исключением Буше — годится разве что на свалку, а кому, как не Родену, по плечу это дело. — Немного доделать, Роден, и все в порядке.
Но Огюст твердо стоял на своем. Вся эта спешка угнетала его. После опыта с импровизацией он дал себе слово никогда так не торопиться. Не поспешность, а только постоянный ритм работы приводит к созданию произведения. Ваяние — длительный процесс. День за днем мало-помалу вырисовывались черты нового детища. Огюст все больше убеждался в правильности такого подхода. Окончательное завершение требовало долгих раздумий, поисков, полной самоотдачи.
— Если будете тянуть, — нетерпеливо предупредил его Буше, — нас могут и позабыть.
Огюст почувствовал себя загнанным в тупик. Даже друзья не дают пощады.
— Вы теперь займетесь только собственной работой, не так ли? — спросил Лекок.
— Да.
Лекок продолжал:
— Тогда никак нельзя упускать возможности выставить «Идущего человека».
— А я и не хочу. Пусть сначала выставят «Бронзовый век».
Лекок устало вздохнул и сказал:
— Ну а если это заказ?
— Им придется подождать, — ответил Огюст.
— И сколько же? — спросил Лекок.
— Пока я не решу, как завершить эту работу. Ведь так вы меня учили, мэтр.
— Я вас учил одному — смотреть на все своими глазами.
— И я благодарен вам за это, мэтр.
— Я вам больше не учитель. — Лекок резко повернулся, отошел к окну и сердито уставился на улицу.
Огюст поспешно подошел к нему.
— Простите меня, мосье Лекок.
— За что? За то, что ученик превзошел учителя?
Огюст сказал:
— Я многим обязан вам.
— Чем же?
— Вы научили меня работать так, как велит сердце. Статуя должна расти медленно, как дерево. Процесс созидания скульптуры не короткое цветение, а долгий труд садовника. Я поторопился с «Бронзовым веком». И он получился почти что декоративным.
Буше спросил:
— А долго вы над ним работали?
— Полтора года, но я вложил в него всю душу.
— Если вы когда-либо получите государственный заказ, не ждите от них такого терпения.
— А разве мне дают заказ? — прямо спросил Огюст.
— Гийом обещал.
— Обещал что? Что они обеспечат благоприятные отзывы, продажу?
— Никто не может давать такие обещания, — сказал Буше. — И все же, если такое важное лицо, как Гийом, дает слово, что ваша следующая работа будет выставлена…
— Нет-нет, Буше, — перебил его Огюст. — Простите меня, дорогой друг, я очень благодарен вам за помощь, но я больше никогда не буду спешить.
— Спешить? — Буше был раздражен. — Дорогой Роден, неужели вы не воспользуетесь таким случаем из-за сугубо личных чувств?
Неправда, сердито подумал Огюст. Что касается «Идущего человека» или его новой работы, то чувства тут ни при чем. Все дело в «Бронзовом веке». Он взволнованно указал на статую и воскликнул:
— Какой толк в новой работе для Салона, если они не хотят экспонировать «Бронзовый век»! Я не хочу, чтобы его выставили через два, через три года, я хочу сейчас! Разумным надо быть, но дураком — нет! Не хочу я начинать все сначала. Зачем мне для них трудиться, раз они отвергают мою лучшую работу? Я отдал ей все силы без остатка, а они говорят, что она не годится. А не годится, так на большее я и не способен. Я вложил в нее себя, а вы хотите, чтобы я ждал какого-то там завтрашнего дня. Когда это будет — через тысячу лет? Мне надоело ждать. Через три года мне стукнет сорок, а кто знает, на сколько меня хватит?