— Еще на многие прекрасные произведения, я в этом уверен, — сказал Буше, потрясенный этим взрывом чувств.
— Напрасно успокаиваете, — заявил Роден. — Если я и буду еще работать, то не из-за того, что меня отвергли, а несмотря на это. Как бы там ни было, — прибавил он упрямо, — я не представлю ничего в Салон, пока не примут «Бронзовый век».
Буше беспомощно пожал плечами:
— Вы знаете, с Гийомом спорить трудно.
— Очень жаль, ничего не поделаешь, — ответил Огюст.
Он повернулся, чтобы уйти, и Лекок сказал ему вслед:
— Только не вздумайте исчезать.
А Буше добавил:
— Надеюсь, вы будете продолжать работать, несмотря ни на что.
— Попробую, — мрачно ответил Роден. Он начал давать указания двум рабочим, которые пришли перенести скульптуры в новую мастерскую. Эта обязанность была ему неприятна, но надо было проследить, чтобы каждую статую упаковали осторожно и тщательно.
Огюст понимал, что на одних благих намерениях далеко не уедешь. У него была мастерская, но это еще было не все. Он проводил там каждый день от восхода до захода солнца, но дело не двигалось с места. Непрерывная борьба, клевета, опутавшая со всех сторон, опустошили его. Он терзался сомнениями, утратил веру в себя. Разглядывая свои собранные вместе работы, он испытывал все большую неудовлетворенность. Как мало сделано, почти ничего! Он раздумывал о религиозном сюжете и все больше проникался этой идеей. Религиозные темы служили источником вдохновения для многих знаменитых скульпторов, и все же такие темы, как пьета, Магдалина, дева Мария, распятие Христа, казалось ему, не стоили труда. Он не мог решить, что делать, и не видел выхода. Свобода превратилась в ловушку. Сбережения быстро таяли. Недели проходили в бесплодных раздумьях; он был близок к отчаянию.
Как-то, когда он вернулся домой очень поздно и в особенно мрачном настроении после попусту потраченного дня, в гостиной его поджидала Роза. Не успел он раскурить трубку и выпить глоток вина, как, вместо того чтобы подать ему кофе, Роза заявила:
— Ты должен заняться маленьким Огюстом.
— Не сейчас ведь. Будем обедать?
— Нет, сейчас, — сказала она с неожиданной твердостью и отложила в сторону рабочую блузу Огюста, которую чинила. — Мальчик плохо учится и не слушает меня.
Огюст сделал раздраженный жест:
— В чем дело?
— Он аккуратно ходит в монастырскую школу, но не успевает. Плохо читает, и у него не ладится с письмом. Я не могу ему помочь, а ты можешь, если уделишь хоть немного времени.
— А Папа? Разве он не может его наказать?
— Папа балует. Да его и не нужно наказывать, им нужно заняться.
— Роза, — резко сказал Огюст, — я должен зарабатывать на жизнь.
— Он все вспоминает тот день, когда ты приехал, — сказала она печально.
— Мне тогда тоже было хорошо. Но, дорогая, нет времени.
— Ты не можешь уделять ему хоть день в неделю? Родному сыну?
Огюст молчал. Его это раздражало, и так сильно, что он устыдился себя. Нельзя так, но прояви он отцовские чувства, открой сыну объятья, — и он связан на всю жизнь. Подумав, он сказал:
— А если тебе попытаться завоевать его авторитет?
— Как? Я все вечера чиню твою одежду. Или стираю твои грязные блузы. — Она показала на запачканную глиной блузу, которая была на нем. — Я гожусь только на то, чтобы быть твоей служанкой.
— А где деньги, которые я дал тебе на платье? — Он совсем рассердился.
Мои деньги, подумала она про себя, но промолчала.
— Я купила зонтик, ведь это был твой подарок, да только когда мне его носить? Люди ездят на пикник или гуляют в Булонском лесу, а ты вечно занят.
— Успокойся, Роза, ты преувеличиваешь. — Он подошел к ней и поцеловал в знак прощения.
Она налила ему кофе с молоком, подала специально для него припасенные булочки и горько вздохнула.
— Ты просто устала. — Теперь, получив свой кофе, он был сама заботливость.
— Нет, — Роза снова глубоко вздохнула. И вдруг спросила:
— Огюст, за что ты ненавидишь ребенка?
— Ненавижу? — Огюст был испуган. — Ничего подобного.
— Ну не любишь. Не отрицай, сам знаешь.
— Какая чепуха. Когда он родился, я, правда, не очень ему обрадовался, но ведь я не бессердечный. И теперь отношусь совсем по-другому, даже люблю. И хочу, чтобы из него вырос хороший человек.
— Но без твоей помощи! — Роза вскочила на ноги, бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь.
Сейчас самое время уйти от нее, попытался он убедить себя. Хватит с него. Но при мысли о том, как он будет жить без Розы, его охватила внезапная слабость. Он вспомнил, какой привлекательной она была только что в гневе: щеки пылают, голова гордо поднята — Венера! Стоит ли удивляться, что у него и голова не работает и руки как чужие, — ведь с самого ее возвращения из Брюсселя у них не было ни единой ночи любви, все одни мысли о работе. Он подошел к спальне, отворил дверь и услышал, что Роза плачет. Огюст бросился к ней, принялся утешать, и она обняла его с такой страстью, с таким чувством, которое пугало и влекло его.