— Спасибо, отец, — и бросился вон.
Огюст сердился. Мальчишка настоящий дикарь, угрюмо раздумывал он, ему бы только носиться по улице.
Тогда отец увеличил ему нагрузку, чтобы приучить сына к делу, и тот стал еще непослушней. Стоило отцу отвернуться, как он потихоньку исчезал из мастерской, а пойманный на месте преступления, уверял, что получил разрешение. Мальчик пользовался всяким моментом, чтобы ускользнуть на улицу, поиграть с подростками постарше или сбегать в бистро на углу, где за рисунки посетители дарили ему конфеты.
Так без толку прошел месяц. И вот как-то вечером Огюст вернулся домой с новым суровым решением. Роза, как обычно, шила, и он ледяным тоном сказал:
— Я все-таки решил продолжить работу над скульптурой матери и ребенка — для тебя — и хочу взять мальчика моделью, а его вечно нет на месте. Мало того, что нет модели, не хватает и глины. Он делает из нее шарики, бросает в приятелей.
— Он не виноват. Просто слишком живой. Ты должен быть с ним терпеливым, — ответила Роза.
— Терпеливым? Этот ребенок делает все только из-под палки, а у меня нет на это времени.
Роза сердито посмотрела на Огюста. «Как я постарела, — думала она, — у меня уже седые волосы, и я обязана ухаживать за его отцом, за его ребенком, выполнять все его желания. Господи, но ведь есть предел и моему терпению, а он почти совсем не переменился с тех пор, как мы познакомились, разве только рыжие волосы и борода немного потемнели и стали гуще. Нисколько не постарел, — думала она, охваченная жалостью к себе, — а я скоро буду старухой и так устала. Хоть бы обо мне кто позаботился. Никогда он меня не оценит, пока мы не расстанемся».
Огюст, раздраженный ее несогласием, объявил:
— Это твоя вина, Роза, сама меня в это втянула. И я должен его учить! — Он негодовал. — Мальчишка пошел в тебя, думает только о собственном удовольствии.
— Но ему нужны товарищи.
— Нет, не нужны. Его надо обучить чему-то полезному. Надо развить в нем волю, характер.
— Ты думаешь, мастерская для этого подходящее место? Ты совсем не поинтересуешься, чего хочет сам мальчик. Может, ему не стоит всем этим заниматься.
— А только гонять по улице?
— Разве сам ты не был таким, дорогой? Ты мне говорил, что очень плохо учился в школе.
— Я любил искусство. Все готов был отдать, только бы рисовать и лепить.
— Дай ему время.
— Я из-за него теряю свое! Искусство для него не существует!
— Он еще очень молод.
— Ему скоро двенадцать!
— Ты говорил, что только в четырнадцать лет поступил в Малую школу.
— Папа придерживался старых взглядов. Он не имел понятия об искусстве.
— Может быть. Огюст, и ему пойти в ту же школу?
— Уж если я не могу его научить, разве это удастся другим? — Он с мукой воскликнул: — И к тому же мальчишка совершенно равнодушен к искусству! — Взяв себя в руки, он заговорил спокойней: — Будешь помогать мне в мастерской и следить за ним. Иначе сам он ничего не добьется.
Роза, склонившаяся над шитьем, с побледневшим, измученным лицом, обещала сделать, что в ее силах.
Перемирие между старшим и младшим Огюстом продолжалось лишь до тех пор, пока мальчику не надоедали игры, которые изобретала для него мать, и слова, которые повторял отец:
— Прямо не знаю, что из тебя выйдет, когда ты вырастешь.
Он не хотел вырастать. Ему бы только свободу. И рисовать, только когда есть желание.
Безответственность маленького Огюста стала для отца источником непрерывного раздражения. И Роза раздражала его не меньше сына.
Наступило лето, но Огюст все никак не мог найти подходящей темы, и это терзало его. Он решил заглянуть в кафе «Новые Афины». Направляясь к столику, где обычно сидели его друзья, он испытывал неловкость — ведь не виделись уже несколько месяцев. Дега приветствовал его:
— А, вот он, наш мэтр, наш дебютант! Вы все еще восхищаетесь Салоном?
Огюст промолчал. Он чувствовал себя несправедливо обиженным. Фантена и Мане не было.
Никто не мог объяснить причину их отсутствия. Никто не спросил о его неприятностях с «Бронзовым веком». Моне был молчаливым и мрачным, Писсарро — задумчивым и печальным, а Ренуар делал набросок хорошенькой, круглолицей девушки за соседним столом.
Дега, раздосадованный отсутствием внимания, разразился целой тирадой, обращаясь к Огюсту:
— Наши картины все еще считают творениями безумцев. По-прежнему рисуют на нас карикатуры в «Шаривари».
— А ты предпочел бы делать это сам, — перебил Ренуар.
Дега горячился: — Буржуа по-прежнему не желают тратить денег на наши картины. На выставке дело доходило даже до драки, а публика не просто смеется над нами, а издевается, чуть не набрасывается, и нам почти ничего не удалось продать. Того, что мы выручили, не хватило, чтобы окупить стоимость одних рам. Естественно, что наши картины теперь намеренно не допускают в Салон. Ну а ты-то чем недоволен?